Безумие Джона Джонса - Элджернон Блэквуд

В приступах ярости его лицо становилось бледно-лиловым, лысая же макушка сияла, как белый мрамор, а мешки под глазами раздувались так, что, казалось, вот-вот лопнут. Выглядело это поистине омерзительно.

Но для такого личного секретаря, как Джонс, который выполнял свои обязанности независимо от того, был ли его начальник зверем или ангелом, все это почти не имело значения. Возникшие между начальником и подчиненным отношения были весьма необычны: генеральный менеджер был доволен работой Джонса; не раз проницательность и интуиция личного секретаря, доходящие чуть ли не до ясновидения, сослужили шефу полезную службу, это неожиданным образом даже сблизило их, заставив начальника уважать в подчиненном способности, которыми он сам не обладал. Бухгалтер же, сделавший столь удачный выбор, тоже оказался в выигрыше, как, впрочем, и все остальные.

Итак, некоторое время дела в конторе шли своим чередом и весьма успешно. Джон Эндерби Джонс получал хорошее жалованье, что же касалось внешности двух главных персонажей этой истории, в ней трудно было заметить какие-либо значительные изменения, только начальник становился все толще и краснее лицом, секретарь же бесстрастно отмечал появление седины у себя на висках.

И все же кое-какие перемены произошли — их было две, обе имели отношение к Джонсу, и о них необходимо сказать.

Одна заключалась в том, что Джонса начали мучить дурные сны. Если он спал глубоко — а именно во время глубокого сна зарождаются вещие сновидения, — его с каждым днем все настойчивее преследовал какой-то высокий худой человек с темным зловещим лицом и нехорошими глазами, который был связан с Джонсом какими-то неведомыми интересами. Весь антураж этих снов был как будто заимствован из прошлого, начиная с одежды и кончая темп ужасающими жестокостями, которые переполняли их и которых в современной жизни, насколько он ее знал, существовать не могло.

Другая перемена была не менее значительной, хотя с трудом поддавалась описанию: Джонс вдруг начал осознавать, что какая-то новая часть его личности, ранее никогда не пробуждавшаяся, медленно оживала где-то в глубинах сознания. Она разрасталась, по сути, в другую личность, и малейшее проявление этого двойничества Джонс всегда отмечал со странным душевным волнением.

И эта другая личность, восставшая в нем, начала пристально наблюдать за менеджером!

II

Поскольку Джонс был вынужден работать в обстановке крайне для себя неприятной, у него вошло в привычку в конце дня немедленно выкидывать из головы все дела. В рабочее время он по возможности строжайше себя контролировал, не давая воли своим фантазиям и не допуская, чтобы какой-нибудь внезапный внутренний порыв помешал исполнению служебных обязанностей. Но после работы этот строгий контроль переставал действовать, и он начинал жить в свое удовольствие.

Современных книг по интересующим его предметам он не читал и, как уже говорилось, не занимался никакой специальной практикой, не принадлежал ни к какому обществу, забавляющемуся тем, что до конца не может быть выражено, однако просто и естественно, едва покинув свое рабочее место, вступал в иные сферы, давним обитателем которых являлся, чувствуя себя там, как дома. По сути это, конечно, было явное раздвоение личности: между Джонсом из пожарной страховой компании и Джонсом из царства загадочного существовал тщательно продуманный договор, по условиям которого две его жизни не пересекались, и под угрозой сурового наказания граница между ними не должна была нарушаться в неурочный час.

Как только клерк страховой компании попадал в свою квартиру под самой крышей одного из домов в Блумсбери и менял деловой костюм на домашний, железные двери конторы захлопывались где-то далеко позади, а перед ним распахивались чудесные врата из слоновой кости, и он вступал в обитель цветов, пения и прекрасных скрытых дымкой форм. Иногда он совершенно терял связь с внешним миром, забывая и о еде, и о сне, — лежал в трансе, и его мысли витали где-то в облаках. Или же, не в состоянии отличить формы воплощенные от форм невоплощенных, выходил на воздух и гулял по улицам, на перепутье двух миров, где-то недалеко от тех сфер, в которых всегда живут, мыслят и черпают вдохновение поэты, святые и величайшие из художников. Однако плоть не допускала полного высвобождения, впрочем, случалось и так, что он чувствовал себя абсолютно независимым от телесной оболочки и тогда никаких препон для него не существовало.

Однажды вечером он пришел домой совершенно изможденный тяжелой дневной работой. Менеджер был груб, несправедлив и зол более обычного, и Джонс едва не изменил своей отработанной тактике молчаливого презрения. Все как-то не ладилось, а настроение шефа с течением дня лишь ухудшалось: он стучал своим огромным кулаком по столу, оскорблял, придирался — одним словом, вел себя в соответствии со своим естеством, обычно прикрытым тонким слоем официальной учтивости. Он сделал все, чтобы задеть больные места своего секретаря, и хотя Джонс, к счастью, обитал в сферах, с высоты которых это безобразие воспринималось как буйство дикого животного, все же напряжение давало о себе знать. Дома Джонс впервые задумался о том, что есть, наверное, какие-то пределы, за которыми он не сможет себя больше сдерживать.

Случилось ведь и кое-что необыкновенное. В результате возникшей в их отношениях нервозности, когда нервы секретаря уже были напряжены до предела из-за незаслуженных оскорблений, менеджер вдруг повернулся к нему, сидящему в углу между сейфами, всем телом, и сверкающие, налитые кровью глаза, увеличенные стеклами очков, встретились с глазами Джонса. В то самое мгновение другая личность секретаря, которая неустанно вела наблюдение, быстро возникла из потаенных глубин его существа и поднесла зеркало к лицу менеджера.

Настал миг озарения: на секунду — всего лишь на одну беспощадную секунду ясного видения — Джонс узнал в менеджере высокого темного человека из своих дурных снов, и в его мозгу словно взорвалось знание о том, что в прошлом этот человек причинил ему какое-то страшное зло.

Видение это вспыхнуло и исчезло, бросив его из жара в холод и снова в жар, и он ушел из конторы с четким убеждением, что приближается наконец время свести счеты и подвести неизбежные итоги в делах с этим человеком.

Однако по своей неизменной привычке он смог вместе с рабочим сюртуком отбросить в сторону все эти неприятные воспоминания и немного подремать в кожаном кресте перед камином, после чего отправился, как обычно, пообедать во французский ресторанчик в Сохо, мечты же перенесли его в царство цветов и дивного пения, к Невидимому, которое и было источником его истинной жизни. Ведь именно так было устроено сознание Джона Джонса, а сложившиеся годами привычки лишь способствовали необходимым и обязательным формам поведения.