Посмотри в лицо смерти - Вадим Россик

– Договорились, отец мой!

Засмеявшись, Иван хлопнул священника по плечу. С Петькой Батутиным они дружили с детства. Вместе ходили в школу, лазили по окрестным горам, собирали грибы и ягоды, ловили ящерок. Играли, ссорились, мирились, иногда дрались.

– Дождь вроде бы кончился, – глянул в окно отец Пётр. – Вот и славненько! Пойду-ка я к своей матушке Таисии. Пора почивать от трудов праведных. Храни тебя Господь, герр Йоханнес.

Священник перекрестил Ивана и вышел в сени. Хлопнула дверь, протопали шаги к воротам, скрипнула калитка. Всё, ушёл. Пережидая, пока старый друг отойдёт подальше, Иван отыскал в чемодане письмо, которое и привело его в родное село, бережно расправил, спрятал во внутренний карман пиджака. Так, теперь папиросы, зажигалка. Он пойдёт прямо сейчас. Зачем откладывать в долгий ящик то, ради чего приехал? Всё равно уснуть он не сможет.

«Зря я, наверное, сболтнул Петьке про золотую жилу, – мелькнуло запоздалое раскаяние. – Хоть и друг детства, но… Деревня же. Теперь начнутся пересуды. Ладно, сказанное не воротишь».

На улице Иван прислушался. Ночную тишину полуночного часа нарушали лишь обычные звуки деревни: размеренная трель сверчков, лай собак, унылый хор лягушек у реки. Река-то вот она – рядом. Выйди из ворот, перейди через дорогу и окажешься на берегу. Хорошо хоть тумана нет. По радио говорили, что на трассе туман.

Зябко передёрнув плечами от холода, Иван двинулся вдоль улицы. С одной стороны тянулась вереница сырых заборов, с другой журчали ледяные воды. Луна, казалось утратившая свою материальную природу, превратилась в один тусклый свет, который едва освещал спящее село. Опять начал накрапывать дождь. Неприютно, мрачновато, прохладно. Иван замедлил шаг. Спешить тоже ни к чему. Нужно ещё собраться с духом.

ЧАСТЬ I. Оля-маленькая

Первый понедельник

Гул двигла напористо долбился в уши. Витас брезгливо стряхнул с коленей белесый порошок и с неудовольствием уставился в окошко автобуса. После вчерашнего ливня скупое уральское солнце всё-таки успело просушить дорогу, посыпанную какой-то светло-серой дрянью. Колёса автобуса вздымали эту дрянь в воздух и она невесомой пылью проникала в каждую щель, покрывая всё и вся тонким слоем. Салон провонял выхлопными газами. Добрая половина пассажиров всю дорогу лузгала семечки, интеллигентно сплёвывая шелуху в кулёчки, экспромтом свёрнутые из газеты. У кабины туристы нестройно канючили под гитару о далях, туманах, кострах, рассветах и закатах. На заднем сиденье пьяная компания гогоча резалась в карты. Дополнительный нервяк доставлял истошно оравший грудничок.

Чтобы изолировать себя от неблагоприятной окружающей среды, Витас вставил в уши наушники и включил Найт Раннер – трек из «Небольшого ДТП». Мрачная музыка донельзя соответствовала его настроению. А что? Не баррикады же строить и коктейли Молотова метать?

Оля-маленькая сладко посапывала, привалившись кудрявой головкой к плечу Витаса и смотрела карамельные сны. Между её плотно сжатых ног торчала гитара в чехле. Витас вздохнул. Оле-маленькой вся эта экзотика нипочём. Местная. А он устал, проголодался и дико хотел курить. В голове зарождалась тупая боль. Они были в пути уже свыше шести часов. Ход событий: сначала одним ржавым механизмом для перевозки многалюдей из Мухачинска до райцентра, потом другим ещё ржавее – из райцентра в Тюрлюк. Зря он дал себя уговорить однокурснице провести неделю в горах. Тем более, что и мать была против. Он поехал просто из дурацкого чувства противоречия. Ну не живётся ему спокойно! Сидел бы сейчас дома, играл в компьютерные игры или слушал музыку, а мать бы готовила бешбармак. Тепло, светло и мухи не кусают, но нет – видите ли захотелось вдохнуть чистого деревенского воздуха, полюбоваться горящими в печке дровами, выпить чаю с вареньем из крыжопника, послушать кукареканье петухов. В общем, глупые фантазии интоксицированного заводскими выбросами горожанина. Тьфу!

Автобус тряхнуло. Оля-маленькая открыла глаза, уселась прямо и потянулась, жутко треща суставами. Витас покосился на свою спутницу. Невысокая, сбитенькая, короткие каштановые кудряшки, смешливая с вечной улыбкой на остреньком личике и, когда не спит, уж такое крутое колесо – на месте не посидит ни секунды. Отличница, спортсменка, староста группы. Вообще-то, ничего особенного, но она нравилась Витасу. Впрочем, как нравится молодому парню каждая симпатичная девушка. Они сблизились на последнем курсе, стали встречаться. А что думала Оля-маленькая о нём, Витаса интересовало мало. Он выключил плеер и вынул наушники из ушей.

– Оля, долго ещё будут продолжаться наши покатушки?

Оля-маленькая посмотрела на наручные часики.

– С полчаса.

Витас скривился:

– Я не выдержу ещё полчаса в этом газенвагене.

Засмеявшись, Оля-маленькая ткнула его кулачком.

– Держись, студент. Ты же мужчина! Зато увидишь настоящие Уральские горы. Седой Урал. Там так классно! Я обожаю Тюрлюк! Это ведь моя родина!

– Часто там бываешь?

– Летние каникулы провожу с родителями и на Новый год всегда приезжаю. Знаешь, как здорово здесь зимой? Видишь тех туристов? В Тюрлюк приезжают любители дикой природы даже из Москвы, не говоря уж о соседних областях. Живут в палатках или в гостиницах. У нас штук шесть гостиниц открыли и всё новые строят.

Витас поморщился. Из-за чего такие неумеренные восторги? Пока что он не видел ничего достойного внимания. Узкая гравийная дорога, изначально гладкая, но теперь усеянная ямами, ямками и ямочками, словно воронками от снарядов лилипутской артиллерии, нарезала бесконечные повороты среди густого леса, одетого в жёлто-зелёный наряд. Причудливое сочетание сосен, берёз, осин, елей, пихт, ив, можжевельника. Впрочем, весьма тоскливое, однообразное зрелище. Осенняя однотонность уже сменила летнее пестроцветье. Гор, кстати, вообще не видно. Ну и отчего здесь пищать от восторга ультразвуком?

Рыча, автобус продолжал преодолевать километр за километром. Лес за окнами всё мелькал и мелькал, будто разматывался огромный рулон туалетной бумаги. Вдруг деревья расступились. Оля-маленькая показала на обширную поляну, заросшую высокой травой.

– Смотри. Раньше на этом месте была деревня в полста дворов. В ней родились мои дедушка и бабушка. Потом они перебрались в Тюрлюк.

– Ты говорила, что мы остановимся у твоей бабушки?

– Да, только бабушка умерла. Дом пустует. Я всегда живу в нём, когда навещаю родителей. Не хочу их стеснять да и за старым домом нужно приглядывать. – Оля-маленькая улыбнулась. – Предупреждаю, жить мы будем не одни. Вчера должен был приехать из Германии один папкин старый друг и папка хотел поселить его тоже в доме бабушки.

– Что ещё за друг?

– Иван Кирш. Папкин одноклассник. Он давным-давно уехал из Тюрлюка в Германию. С того времени Иван ни разу здесь не был. Они с папкой лишь обменивались открытками по праздникам, а тут он вдруг надумал приехать. Ностальгия замучила, что ли?

– А у него родственников здесь нет?

– Никого нет. Иван и родителей забрал в Германию.

Тем временем, автобус выехал на перекрёсток. Устало отдуваясь, он медленно свернул налево. Здесь лес освободил пространство для ерошившихся кочками выгонов. Выгоны огораживали покосившиеся плетни. За плетнями бродили задумчивые коровы. Среди крупного рогатого скота возвышался верхом на лошади скуластый пастух в треухе и сером выцветшем ватнике. Несмотря на затрапезный вид, всадник внушал уважение своей окаменелостью. Настоящий сын степей. А вкруг по всему горизонту поднимались горы.

– Ну вот. Почти добрались. Налево – Тюрлюк, направо – Кордон, – проговорила Оля-маленькая, жадно вглядываясь вперёд. – Видишь дома?

Витас не ответил. Он во все глаза смотрел на горы. В фантазиях они представлялись ему этакими великанами в белых малахаях, но эти горы были больше похожи на ободранные стены. Никакой романтики.

– Это Нургуш, там Зигальга, там Иремель. А на той стороне за Иремелем уже Башкирия.

– Ну и названия.

Оля-маленькая расхохоталась:

– А ещё есть Синяк, Большая Сука и Большой Шантрапай!

Витас вздохнул. Во мгла!

***

Сайфулла не обратил внимания на автобус – дымящую рухлядь, отравляющую воздух Тюрлюка два раза в день. Обветренное лицо Сайфуллы с кожей подобной растрескавшейся корке вулканической лавы, оставалось неподвижным. Крошечными островками жизни в этой намертво выжженной, безнадёжной корке оставались лишь глаза – почти чёрные с коричневой каёмкой. В них можно было различить тот отблеск гордости, то сияние силы, которое делает мужчину мужчиной и к которому инстинктивно тянутся женщины. На губах Сайфуллы застыла невозмутимая полуулыбка. Полуулыбка прятала двусмысленность. Что это – доброжелательная ухмылка или злобная усмешка? Не поймёшь.