Последнее правило - Джоди Пиколт

— Я так и думала, — пошутила я.

Я частенько называю его «мой маленький гений», потому что еще в детстве он выдавал подобные научные объяснения. Помню, однажды, когда ему было четыре года, он читал табличку на двери кабинета в поликлинике, а мимо проходил почтальон. Парень даже рот открыл от удивления: не каждый день услышишь, как малыш без запинки произносит слово «гастроэнтеролог».

Я въехала на стоянку. На удобном свободном месте я парковаться не стала, потому что рядом с ним, так уже случилось, стояла блестящая оранжевая машина, а Джейкоб не любит оранжевый цвет. Я чувствовала, как он задерживает дыхание, пока мы проезжаем мимо. Выходим из машины. Джейкоб бежит за тележкой, и мы входим внутрь.

Там, где обычно стоит девушка с бесплатными образцами, пусто.

— Джейкоб, — тут же говорю я, — это пустяки.

Он смотрит на часы.

— Сейчас четверть двенадцатого. Она приходит в одиннадцать, а уходит в двенадцать.

— Наверное, что-то случилось.

— Шишка на большом пальце ноги. Ей сделали операцию, — объясняет работник рынка, который раскладывает неподалеку морковку. — Выйдет на работу через месяц.

Джейкоб начинает хлопать рукой по ноге. Я оглядываю магазин, мысленно просчитывая ситуацию: что лучше — попытаться вывести Джейкоба отсюда, пока возбуждение не переросло в настоящий срыв, или попробовать ему объяснить?

— Помнишь, как миссис Пинхем пришлось три недели не ходить на работу в школу, когда у нее случился опоясывающий лишай, и она не смогла предупредить тебя заранее? Это то же самое.

— Но уже четверть двенадцатого, — говорит Джейкоб.

— Миссис Пинхем стало лучше, помнишь? И все вернулось на круги своя.

Работник рынка изумленно смотрит на нас. Еще бы ему не удивляться! Джейкоб выглядит вполне нормальным молодым человеком. Он чрезвычайно умен. Но если нарушен обычный распорядок дня, он, вероятно, чувствует себя так, как чувствовала бы я, если бы мне вдруг велели прыгнуть на канате с небоскреба.

Когда из горла Джейкоба вырывается низкое рычание, я понимаю, что обратного пути нет. Он пятится от меня на полку, забитую банками с соленьями и соусами. Несколько бутылок падают на пол, и звон бьющегося стекла окончательно выводит его из себя. Джейкоб начинает кричать — на одной высокой, резкой ноте, которая стала звуковым фоном моей жизни. Он не видит, куда идет, и натыкается на меня, когда я протягиваю к нему руки.

Все длится каких-то тридцать секунд, но и тридцать секунд могут показаться вечностью, когда к тебе приковано внимание окружающих, когда ты корчишься со своим высоченным сыном на линолеуме и всем телом придавливаешь его к полу, — это единственный способ его успокоить. Я прижимаю губы к уху Джейкоба.

— «Я застрелил шерифа, — пою я, — но не убивал его помощника…»

Еще с детства эта песня Боба Марли действовала на него успокаивающе. Бывали моменты, когда я проигрывала эту песню двадцать четыре часа в сутки, чтобы успокоить сына. Даже Тео с младенчества знал ее наизусть. Вскоре напряжение уходит из рук Джейкоба, и они безвольно лежат вдоль тела. Из уголка глаза бежит одинокая слезинка.

— «Я застрелил шерифа, — шепчет он, — но не убивал его помощника…»

Я обхватываю его голову руками и заставляю взглянуть мне в глаза.

— Теперь все хорошо?

Он задумывается, как будто всерьез проверяет, все ли в порядке.

— Да.

Я сажусь и нечаянно попадаю прямо в лужу разлитого сока. Джейкоб тоже садится и прижимает колени к подбородку.

Вокруг нас собирается толпа. Помимо работника овощного отдела здесь управляющий магазином, несколько покупателей и девочки-близняшки с одинаковыми веснушками на щеках. Все смотрят на Джейкоба с любопытством, к которому примешиваются страх и жалость. Такие взгляды преследуют нас повсюду. Джейкоб неспособен и мухи обидеть, и в буквальном, и в переносном смысле: я видела, как он осторожно накрывал ладонями паука во время трехчасовой поездки на машине, чтобы по приезде выпустить на волю. Но если кто-то посторонний увидит, как высокий здоровый молодой мужчина падает на пол у всех на виду, ему никогда не придет в голову, что тот просто расстроился. Он подумает, что этот человек — буйнопомешанный.

— Он аутист, — бросаю я. — Еще вопросы есть?

Я поняла, что лучшая защита — нападение. Нужен электрический разряд, чтобы зеваки перестали таращиться на ходячую катастрофу. Как ни в чем не бывало покупатели продолжают выбирать из середины горки апельсины и складывать в сумки сладкий перец. Две девочки убегают к молочным рядам. Работник овощного отдела и управляющий избегают смотреть в глаза, что мне только на руку. Я знаю, как справляться с нездоровым любопытством, но сочувствие может меня сломать.

Джейкоб едва волочит за мной ноги, я толкаю тележку вперед. Его рука продолжает подергиваться, но он ею уже не размахивает.

Моя самая большая мечта — чтобы такие мгновения с Джейкобом никогда не повторялись.

Мое самое сильное опасение — они будут повторяться, а я не всегда смогу оказаться рядом, чтобы оградить его от дурных людских домыслов.

ТЕО

Из-за брата мне наложили на лицо двадцать четыре шва. Десять из них оставили после себя шрам, рассекающий левую бровь, — Джейкоб перевернул мой стул для кормления, когда мне было всего восемь месяцев. Остальные четырнадцать швов наложили мне на подбородок: Рождество две тысячи третьего года, когда я так обрадовался какому-то глупому подарку, что стал комкать упаковочную бумагу, а Джейкоб вышел из себя от этого звука. И рассказываю я вам об этом совершенно не из-за брата, а лишь потому, что моя мама станет утверждать, будто Джейкоб не агрессивен, однако я — живое доказательство того, что она себя обманывает.

Я должен быть снисходителен к Джейкобу, это одно из неписаных правил нашей семьи. Поэтому когда приходится делать крюк из-за дорожного знака «Объезд» (чувствуете иронию?), потому что знак оранжевого цвета и может вывести Джейкоба из равновесия, — плевать на то, что я на десять минут опаздываю к началу занятий в школу. И он всегда принимает душ первым, потому что сто миллиардов лет назад, когда я был еще крошкой, первым в душ ходил Джейкоб, — а он не выносит, когда нарушается привычный для него порядок вещей. Когда мне исполнилось пятнадцать и надо было явиться в отдел транспортных средств, чтобы получить водительские права, мне пришлось отказаться: у Джейкоба случился припадок из-за того, что мне купили новые кроссовки, — я должен был войти в его положение и понять, что такова жизнь. Мало того, потом я еще трижды просил маму отвезти меня туда и всегда что-то мешало. В конце концов я просто перестал просить. Если так пойдет, я буду до тридцати лет кататься на скейтборде.

Однажды, когда мы с Джейкобом были еще маленькими, мы играли с надувной лодкой у пруда возле нашего дома. Я должен был присматривать за Джейкобом, хотя он на три года старше меня, а плавать учились мы вместе. Мы перевернули лодку и подплыли под нее. Воздух под лодкой был тяжелый и влажный. Джейкоб без умолку рассказывал о динозаврах — в то время он увлекался динозаврами. Внезапно я запаниковал. Он вдыхал весь кислород, который остался в этом крошечном пространстве. Я отпихнул лодку, пытаясь сбросить ее, но резина, словно присоска, приклеилась к водной глади. Я запаниковал еще больше. Разумеется, сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что можно было проплыть под лодкой, но тогда мне это даже в голову не пришло. Единственное, о чем я мог тогда думать: мне нечем дышать! Когда меня спрашивают, каково расти с братом, у которого сидром Аспергера, я вспоминаю этот детский страх, хотя вслух отвечаю: другой жизни я не знаю.

Я не святоша. Временами я довожу Джейкоба до истерики, потому что, черт побери, это легче легкого. Например, я залазил в его шкаф и перевешивал одежду. Или прятал колпачок от тюбика с зубной пастой, чтобы он не мог его найти, когда закончит чистить зубы. Но повзрослев, я перестал это делать: мне стало жаль маму, которой больше всех достается от припадков Джейкоба. Временами я слышу, как она плачет, когда думает, что мы спим. И тогда я понимаю, что она тоже себе судьбу не выбирала.

Поэтому я стал брать часть ноши на свои плечи. Именно я в буквальном смысле увожу Джейкоба от разговора, когда он начинает своей навязчивостью выводить из себя окружающих. Именно я велю ему прекратить хлопать руками, когда он начинает нервничать в автобусе, потому что он тогда становится похожим на полного придурка. Именно я, прежде чем пойти на занятия, сначала захожу в класс к нему, чтобы предупредить учителей: у Джейкоба было неспокойное утро, потому что у нас внезапно закончилось соевое молоко. Другими словами, я — младший в семье — веду себя как старший брат. Но когда мне кажется, что так нечестно, и, когда во мне вскипает кровь, я ретируюсь. Если мама неподалеку, я запрыгиваю на скейт и еду куда глаза глядят — все равно куда, лишь бы подальше от места, которое зовется домом.