Чушь собачья, или Мир на поводке - Юстас Шпиц

– Ну куда мне столько!? Я не съем!

– Предложи Косте, он поможет.

– Он не любит картошку еще больше, чем я!

Даже тогда, маленьким, я понимал, что он старался, и как-то неудобно ничего не съесть. Да и вообще-то она вкусная, просто я включил привереду. И ты очень быстро ее съедаешь, почти запихиваешь в себя.

– Спасибо, пап. Мы пойдем, ладно?

– Беги. Приходи на обед!

– Да-да! Пока.

И целую его в щеку. Очень быстро и очень смущенно. Мне же как бы неловко, там Костян и вообще я уже такой большой.

И бегом на пруд. Все «наши» уже там, я не хочу пропускать ни мгновения этого чудесного утра. Все как в первый раз. Мокрая шерсть и бегать за хвостом. Плескаться до вечера, а потом еще гулять полночи. А домой совсем не хочется, ни обеда, ни ужина. И опять взрослые, которые не спят, но укладывают. Забегаю домой, отпрашиваюсь и бегом обратно. Чтобы совсем не тратить времени. Все как у взрослых, и вечер еще интереснее дня, а потом взросление, костры, первые робкие поцелуи. И меня уже все знают, и гулять можно долго.

А потом, однажды, просыпаешься настоящим, будничным утром и думаешь, что отдал бы все, что есть, и даже больше, чтобы еще раз встретить отца в такой мирной обстановке и чтобы он еще раз приготовил ту самую картошку.

Работа моего отца

Почти каждого отца можно поблагодарить за что-то большее, чем просто пару толчков и оргазм, следствием которого являемся мы, их дети. У каждого же есть отец. Даже у тех, кто родился в пробирке – но разве важно, как тебя сделали родители? Спасибо, что вообще сделали.

А за что мне поблагодарить своего отца? Есть за что.

Мой отец не был для меня примером. Это совершенно не то слово. Пример – это уравнение в школе, пример, который подводит нас к какому-то правилу, мы его решаем – и сами себе доказываем правило. Пример – это тот парень с телешоу, который в 10 лет пошел на работу и к 20 стал настолько самостоятельным, что смог уехать из нашей страны. В общем, пример – что-то настолько далекое, что я не могу так обозвать своего отца.

Все стараются быть похожим на своих отцов. Я не старался, но получалось не хуже, чем у других. Он возил одежду из Китая, склад у него был в Голландии, оттуда он и торговал, и ему никогда не составляло проблем пересечь чешскую границу. Кого интересуют псы? Да никого. В то время люди были собаками.

Можно сказать, что наш род был очень прогрессивным по меркам современников. У нас была традиция – не заводить детей. Но как часто бывает, они заводились сами. Паспорт отца я ни разу в жизни не видел, и я впервые увидел свет, когда отцу было то ли двадцать, то ли тридцать шесть. Скорее двадцать шесть. Все его друзья были лет на десять младше его самого. Те, кто старше, не воспринимали его как человека. Мне всегда это казалось странным, ведь общим у большинства людей является только то, что они умеют разговаривать. Язык как граница и отсутствие границы одновременно.

Женщин у отца никогда не было много, он был верен моей молчаливой маме, а про остальных «самок» любил едко шутить:

– Ну как тебе сказать, Юстас. Если баба умеет стирать – это еще полбеды, смотри, чтобы она тебя самого стирать не начала, чтобы дырки не появились. А дырявого мужика никто уважать не будет.

Такой тон у него появлялся тогда, когда он решал выпить. Пил он редко, но пьяные шпицы – это всегда смешное зрелище, особенно когда ты привык держать язык за клыками. А с лохматой прической моего отца его серьезность делала его еще комичней.

Пьяный шпиц шатается, качаясь на ветру. А бодрость не кончается, разве что под забором в неглубокой канавке.

Папа не думал, что возить одежду из Китая и продавать ее в Европе – это плохо. Плохо было молиться красному богу коммунизма и чернить синего бога капитализма. Папа же не делал ничего плохого, он предпочитал делать, а не судить, и под своим шерстяным прикрытием он был успешным «подпольным буржуем».

Невысокий, уверенный в себе пёс, мой отец много молчал. Я знал о нем лишь то, что он сам о себе говорил.

Он давал мне каждый раз обжигаться об чайник, чтобы я на своем опыте понял, что такое хорошо, а что такое плохо. Все его воспитание сводилось исключительно к тому, что он не давал мне себя угрохать какой-нибудь глупостью вроде двух пальцев в розетку и игры с острыми предметами, и в случае с последними меня спасали мои природные неловкость и криволапость. К слову о последней – у меня был отвратительный почерк, а твердо взять нож в лапы у меня получилось лишь годам к двенадцати, когда ножи перестали быть целью детского экстремизма, направленного на себя самого. Папа знал, что в пределах нашей квартиры я в безопасности, и часто оставлял меня одного наедине с уютным интерьером нашей единственной комнаты и небольшой кухни, зная, что самое страшное, что я могу с собой сделать, – это упасть со стула.

Папа всегда очень смешно выглядел, когда возвращался из плавания. Пах морем, заросший, каждый раз в новой шапке, и к моему сожалению, он редко рассказывал, что с ним происходило во время плаваний. Герман Вильгельм Шпиц экономил слова, словно у него была какая-то тайна, о которой никто не знает, и мы с ним общались в форме монолога, который вел я. Рано начав разговаривать, я говорил быстро и иногда читал в глазах моего отца осуждение моей неумной тяги к болтовне.

Когда у Германа было хорошее настроение, он сам рассказывал мне маленькие истории о своих поездках. В день перед очередным отъездом мы гуляли по Праге, было утро, люди семенили на работу, а мы после часа прогулки решили присесть на лавку, единственную в небольшом скверике, которую не пометили огромные пражские голуби. Как потом оказалось, у них была недельная бомбардировка окрестностей – они что-то не поделили с местными собаками, которые убили их главного голубиного вора. Убили за то, что они бомбардировали не те окрестности, а это было совсем не по понятиям. Терпеть не могу голубей.

– Папа, а почему мы с тобой немецкие шпицы, а живем в Чехии?

– Сынок, мы – померанские, а не немецкие шпицы. Запомни, это очень важно.

– Ну, так почему мы в Чехии, а не в Германии?

– Мне бы кто ответил на этот вопрос. Твой дед всегда молчал, когда я спрашивал его об этом. Я тогда был чуть старше, чем ты.

– А твой друг, Дикий Пёс, всегда жил в Чехии?

– Да, Юстас. Он шутит, будто родился прямо из асфальта пражских окраин.

– Вот почему он такой черный!

– Наверно, – отец улыбнулся. – Вырастешь – я познакомлю тебя с ним поближе, чтобы он научил тебя важной науке – куда надо укусить, чтобы уладить любой конфликт. Работать с людьми – тяжкий физический труд, Юстас.

Как и все отцы, Герман Шпиц знал, о чем говорил. А если не знал – не давал себе повода сомневаться. Мужская проницательность порой заводит в худшие тупики, чем женская логика.

Я до сих пор скучаю по Чехии и по своему отцу. Картинками из Гугл Мэпс ностальгию не утолить, а с московского колеса обозрения, каким бы большим оно ни было, Праги не увидеть.

Детство не бегает за нами по пятам. Детство вообще не бегает. Оно там, внутри, ждет, когда мы сами к нему подойдем и рассмотрим все, что еще не успели.

Найти бы его еще.

Кимоно

Кого ни спрашивал – многие хотели бы, чтобы у них был отец, который бы их слушал, постоянно водил на всякие мероприятия, брал бы с собой на рыбалку и работу. В общем, чтобы он обращал внимание.

Мне с этим повезло. Когда мне исполнилось пятнадцать, папины путешествия стали длиннее, и те две недели отдыха, что он давал себе в Праге, были целиком посвящены мне.

Есть такие отцы, за которыми глаз да глаз. О чем он молчит – я никогда не знал, но был уверен, что одичавший в море пёс требует проводника в большом городе, и я с гордостью принимал на себя роль любящего и понимающего сына. Потому некоторые выходки моего отца могли простить только самые близкие.

С мамой он разошелся достаточно быстро, еще до моего рождения. Ну, такое часто бывает у кобелей. Меня-то он взял к себе потому, что я случайно стал говорить. Моя мама этим талантом не отличалась.

Ну так вот. Папа же у меня был контрабандист. Кроме одежды он еще возил мыло, розовых крабов, красных крабов, русский дух, красную ртуть и любой мифический предмет, который у него можно было заказать и который бы он обязательно привез. Ведь любой говорящий пёс – он волшебник. А любой волшебник всегда слегка не в себе.

– Смотри на мое новое кимоно, Юсти!

Он даже бороду себе сделал, как у японца. А вместо вакидзаси[1] взял кухонный нож.

Когда папа в прыжке попытался разрезать грейпфрут, я понял, что отец на твердой суше становится немного сумасшедшим.

Конечно! Ты привык, что тебя качает на море, обед просится наружу, и чтобы его удержать – нужно собрать все силы и сконцентрироваться. В море нету времени на глупости.

А на суше наружу просятся странности характера. А странности характера очень часто оказываются невоплощенными детскими мечтами: мой отец хотел быть рыцарем. А рыцарем для него был любой, у кого есть честь и меч.