Столичный доктор. Том VIII - Сергей Линник

сиятельство… Тут такое дело… Мои люди шепнули… Этот самый Прохоров, конкурент мой… и тот полковник интендантский, Рымский… они не просто подряды в Мукдене держат. Они там целую сеть по хищению казенного имущества наладили. Медикаменты, продовольствие, обмундирование — все идет налево, на продажу китайцам или даже… — он понизил голос, — говорят, и японцам через посредников уходит. И они знают, что вы меня вытащили. Знают, что вы едете в Мукден госпиталь открывать. И им это очень не нравится. Очень.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Они будут ждать вас там, князь. Не сомневайтесь. И встретят не с хлебом-солью. Там фронт рядом, и человеческая жизнь стоит совсем дешево.

— Будем начеку, — пожал плечами я.

Паровоз в голове состава дал протяжный, тоскливый гудок. Вагоны дернулись, заскрежетали буфера. Наш эшелон медленно тронулся на юг, унося нас из Харбина — навстречу Мукдену, навстречу войне, навстречу новым врагам, которые уже ждали нас там.

НЕ ЗАБУДЬТЕ ПОСТАВИТЬ 8-Й ТОМ В БИБЛИОТЕКИ!

Глава 2

ВОЙНА. Горцы — партизаны

Проникшее въ газеты извѣстіе о сформированіи отряда горцевъ для партизанской войны на театрѣ военныхъ дѣйствій, получило осуществленіе: на дняхъ, по словамъ газетъ, изъ Петербурга выѣхали полковникъ л.-г. коннаго полка князь Ханъ-Нахичаванскій и полковникъ л.-гв. гусарскаго Ея Величества полка Плаутинъ непосредственно на Кавказъ, для сформированія бригады изъ горцевъ Кавказа. Часть расходовъ они берутъ на себя.

ЛОНДОНЪ. Газеты полны вымышленныхъ враждебныхъ Россіи извѣстій. «Daily Express» передаетъ на основаніи телеграммы изъ Чифу совершенно невѣроятное извѣстіе, что русскіе покинули Портъ-Артуръ уже 27-го февраля. Газета добавляетъ, что подобное сообщеніе уже получено изъ Токіо и Шанхая.

Наш «экспресс», как его тут же окрестил неунывающий Жиган, тащился на юг со скоростью ленивой черепахи. Состав был сборным — платформы с рельсами, бревнами, какими-то ящиками под брезентом, несколько вагонов с углем и наша теплушка, сиротливо приткнувшаяся в хвосте. Паровоз был старый, чадил безбожно и на каждой горке, казалось, испускал дух, останавливаясь для долгой, мучительной передышки.

Дни сливались в однообразную череду тряски, холода и паровозных гудков. За крохотным, заиндевевшим окошком нашей теплушки тянулся унылый маньчжурский пейзаж — голые, продуваемые всеми ветрами сопки, редкие рощицы кривых деревьев, замерзшие русла рек и поля, покрытые грязным, слежавшимся снегом. Но главным элементом этого пейзажа была война.

Бесконечной вереницей тянулись на юг, к Мукдену, воинские эшелоны — с пехотой, набившейся в товарные вагоны так плотно, что, казалось, там нечем дышать; с артиллерией, грозно торчащей из-под чехлов; с кавалерией, где лошади беспокойно били копытами в своих стойлах. По разбитым проселочным дорогам, идущим параллельно железке, ползли обозы, тащились маршевые роты, утопая в грязи и снежной каше. А навстречу, на север, тек другой поток — вереницы беженцев, опасающихся японцев.

На станциях, где мы подолгу стояли, пропуская встречные составы или ожидая заправки паровоза водой и углем, царил неописуемый хаос. Солдаты высыпали из вагонов, разминая затекшие ноги, бежали за кипятком, обменивались последними новостями и слухами. Воздух был пропитан смесью запахов махорки, дешевой водки, немытых тел, конского пота и едкого дыма солдатских кухонь. Я видел перевязочные пункты прямо на перронах, где фельдшеры и сестры милосердия, часто без элементарных условий, пытались оказать помощь больным и обмороженным. Санитарное состояние войск, даже здесь, в относительном тылу, было удручающим. Глядя на эту скученность, грязь, недостаток чистой воды, я с тоской думал о том, какой урожай соберут тиф и дизентерия еще до того, как солдаты доберутся до передовой. Единственное светлое пятно во всем этом была мысль о том, что хотя бы сифилис удалось победить за то время, что прошло с момента «изобретения» серного укола. Медикам — меньше забот.

Агнесс переносила тяготы пути стоически. Она устроила в нашем утлом жилище подобие уюта: варила чай на маленькой чугунной печке, которую раздобыл Жиган, читала мне вслух или просто сидела рядом, молча давая понять, что она здесь, со мной. Иногда на станциях она помогала сестрам милосердия — подавала бинты, поила раненых водой, и делала это с такой естественной грацией и состраданием, что даже самые загрубевшие солдаты смотрели на нее с благодарностью.

Жиган же был в своей стихии. Он метался по перронам, исчезал в толпе, возвращаясь с добычей — то связкой сушеной рыбы, то мешком угля, то банкой сгущенного молока. Умудрялся доставать сведения о продвижении нашего эшелона, «ускорял» сцепку вагонов после стоянок, находил общий язык и с железнодорожниками, и с военными комендантами, и с местными китайскими торговцами. Как ему это удавалось — оставалось загадкой, но без его энергии и пронырливости наше путешествие затянулось бы на недели.

Наконец, на исходе пятого дня пути, вдали показались массивные, зубчатые стены древнего города. Въезжали мы медленно, состав долго маневрировал на забитых путях сортировочной станции и вот наконец паровоз издал финальный свист.

* * *

Мукден. Говорят, самый старый город в мире. Кто-то называл даже возраст семь тысяч лет. Надо бы поспрашивать старожилов, они точно помнят те времена. Сердце Маньчжурии, бывшая столица империи Цин, а теперь — главная база русской армии и арена для грядущей решающей битвы. Огромный, раскинувшийся на многие версты город, обнесенный толстенной каменной стеной с высокими сторожевыми башнями. За ней виднелись изогнутые крыши храмов и дворцов, теснились бесчисленные фанзы старого китайского города. А вокруг — целый новый мир, построенный русскими. Широкие, хоть и немощеные улицы Нового города, административные здания из красного кирпича, казармы, бескрайние ряды складов и пакгаузов, военные лагеря, раскинувшиеся на многие мили вокруг.

Станция Мукден-Главный представляла собой бурлящий котел. Здание вокзала — длинное и приземистое, больше напоминало лабаз какого-нибудь купца второй гильдии. Зато вокруг бурлило человеческое море. Солдаты, офицеры, чиновники, китайские кули, торговцы, редкие европейские женщины, сестры милосердия, военные врачи — все смешалось в одну шумную, многоязыкую толпу. Пахло угольным дымом, лошадьми, порохом, какой-то кислой китайской едой. Город жил лихорадочной, напряженной жизнью в ожидании большой крови.

Нас встретил запыленный прапорщик из комендантского управления, который, проверив мои бумаги с печатью Красного Креста и подписью Воронцова-Дашкова, выделил пару подвод для багажа и указал адрес здания, отведенного под госпиталь.

Ехали через город, в так называемый поселок, где был дом наместника, офицерское собрание, и разная административная мелочевка.

Экзотика вокруг так и пёрла. И не только зрительно — все эти лавочки-близнецы, заполонившие фасады всех без исключения зданий на Большой улице, быстро примелькались. И не воплями китайцев, которые, казалось, тихо разговаривать совсем не умеют. А запахами.