Заметки на полях переводов Петрарки - Алексей Бердников

Петрарка в России рубежа столетий

К середине Х1Х века в России Петрарка уже никого не удовлетворяет - он слишком очевидно просто удовлетворял свою страсть в любви - возвышенными, напевными строками.

Медленно, слишком медленно происходит возврат петраркова светила на небосклон российских муз. Он возвращается к нам украдкой, как бы сам того не желая. Владимир Соловьев (1853-1900) - поэт и философ, переводит последний 366 фрагмент "Собрания песен", поразительно созвучный его философской системе. В солнце одетая, звездно-венчанная,/ Солнцем Превышним любимая Дева!/ Свет его вечный в себе ты сокрыла./ Немощным звукам земного напева/ Как вознестись к тебе, Богом желанная!/ Дай же, молю, мне небесные крыла,/ Ты, что вовеки свой слух не закрыла/ Верного сердца мольбам,/ Но, милосердная к тайным скорбям,/ С помощью тайной всегда нисходила./ Жизни темница томит меня тесная,/ Дай же прибежище сердцу больному,/ Праху земному,/ Царица небесная!

Соловьев подхватил перо Великого Италийца именно в тот момент, когда оно выпало из его пальцев.

Вячеслав Иванов (1866-1949) - имя одинаково дорогое для русского и для итальянского слуха - в 1915 году издает 33 перевода Петрарковых Сонетов ставших сразу заметным явлением. Петрарка в России ХХ века - это прежде всего Иванов и те, кто идет за ним - даже если его и отрицает. Когда златую колесницу в море/ Купает Солнце, - с меркнущим эфиром/ Мрачится дух тоской. В томленьи сиром/ Жду первых звезд. Луна встает - и вскоре/ Настанет ночь. Невнемлющей все горе/ Перескажу. С собой самим и с миром,/ Со злой судьбой моей, с моим кумиром/ Часы растрачу в долгом разговоре./ Дремы не подманить мне к изголовью:/ Без отдыха до утра сердце стонет,/ И, слез ключи раскрыв, душа тоскует./ Редеет мгла, и тень Аврора гонит./ Во мне - все мрак!.. Лишь солнце вновь любовью/ Мне грудь зажжет и муки уврачует. [5].

К первые десятилетия нашего века байронизм в одной из его наиболее тяжелых разновидностей окончательно утвердил себя в России. Весь модерн (в основном реферируемый на Маяковского) был беспредельно требователен к жизни (и женщине) и элегичен. В манере Маяковского трудно, практически невозможно переводить европейскую классику, и классическая культура на время оказалась вымороченной из российского литературного быта. Хотя поэтический олимп того периода с Маяковским мог делить только Блок, но будучи его антиподом по манере, он полностью совпадал с Маяковским во взгляде на роль женщины.

Мы сознательно опускаем переводы Брюсова и Мандельштама, как не сделавшие литературной погоды в русской петраркистике. Брюсов никогда Петраркой серьезно не увлекался. Мандельштам же обладал своеобразным видением структуры стиха. В центре его внимания находился отнюдь не сонет, и даже не катрен, а каждая поэтическая фраза (или даже часть ее). Промчались дни мои, как бы оленей/ Косящий бег. Поймав немного блага/ На взмах ресницы. Пронеслась ватага/ Часов добра и зла, как пена в пене [6]. Признаками стансовости (смысловой, синтакситеческой и фонетической законченности) здесь обладает каждая фраза, что противоречит основным принципам принятым Петраркой-стихотворцем.

Середина века и наши дни

Около середины века внезапно появляется в русских переводах сонетный корпус Шекспира (1564-1616) - разумеется, на точной (классической) рифме, речь идет о блистательных переводах Самуила Маршака, даже отмеченных Сталинской премией 2 степени. Русская интеллигенция приняла "своего" Шекспира на ура, а изданный примерно в те же годы Петрарка в переводе Абрама Эфроса прошел под знаком умолчания. И дело тут совсем не в слабости поэтики Эфроса и не в силе Маршака. Знак луны, под которой "не бродить уж нам ночами" (зачин стихотворения Байрона - в переводе Ю. Вронского) сгоняет знак солнца (Дева прекрасная, солнцем одетая ... - зачин последней Петрарковой канцоны) с лирических российских подмостков, окончательно оттесняя Петрарку на периферию интеллигентного сознания, отчасти даже низводя самый феномен к некоему общественно-эротическому курьезу (вспомним популярную погодинскую пьесу, шедшую как раз в то время и носившую смешное название - Сонет Петрарки). И - зря, как думается. Переводы Эфроса по сию пору не оценены по достоинству. Он - как справедливо утверждает Н. Томашевский, - являет некую пролонгацию переводческой школы Вяч. Иванова - на достаточно большом участке подлинника [7]. И в сладостнейшем трепете я бьюсь,/ А та, пред кем чело мое бескровно,/ Мне молвит: "Друг, лобзаю безгреховно/ Тебя, что сверг былых пристрастий груз!" [8].

Одна из характерных особенностей переводческой школы Вяч. Иванова (впрочем не только переводческой) состояла в повышенном интересе к русско-славянской архаике. По мнению автора, при обращении к Петрарке такой подход вполне оправдан. Даже беглый взгляд на подлинник немедленно отметит в нем в гуще италийского просторечия, если не прямые латинизмы, то лексику, находящуюся на полдороге от них к более позднему формальному воплощению. (Аналогично в русском: "длань" - "ладонь").

Тем не менее школе Вяч. Иванова можно поставить в минус то, что в его переводах совершенно отсутствуют "бытовизмы", также характерные для Петрарки.

Столь же велик по объему (и по значимости) вклад Евгения Солоновича. Обжорство, леность мысли, праздный пух/ Погубят в людях доброе начало:/ На свете добродетелей не стало,/ И голосу природы смертный глух.[9]

Солонович, также как до него и Маршак в переводах Шекспира, строго придерживается среднего слоя официальной русской лексики. Мы не находим в ней ни следов высокого "штиля", ни прямых вульгаризмов.

Итак - подходим к парадоксальному итогу - девятнадцатый век в России беден петрарковыми строками, но зато - богат смысловыми влияниями на читательское сознание. В век двадцатый - Петрака переведен на российскую мову практически весь, но вес его в этом самом сознании (сравнительно с Байроном и байронистами) достаточно ничтожен. Утрачено что-то накопленное в веке девятнадцатом - что я назвал бы - глобальным видением Петрарки русской читающей публикой. Последнему обстоятельству немало способствует и клочковатость сегодняшних изданий у нас Петрарки - в смысле бесконечности списка переводческих имен, при, очевидно, не выполнимой сверхзадаче сохранить в переводе каждую букву подлинника. Список этот давно пошел на третий десяток.

Переводческие имена - по крайней мере, некоторые - являются действительно украшением изданий. Именно вчитываясь в переводы великолепных творцов российского слова - видишь нашу общую беду - жуткий провал нас всех в восприятии Петрарки как феномена. (Мы имеем ввиду отношение к женщине, о чем см. выше). Тут не помогает ни знание итальянского, ни безукоризненное владение родным языком. Впрочем, судя по имеющимся изданиям, работа по переводу на русский "Собрания песен" еще далека от завершения.

Специфика переложений стихов Петрарки

Да, но в чем же, собственно говоря, трудность перевода стихов Петрарки - и вообще - перевода итальянских стихов на наш язык? Давайте коснемся одной лишь техники. Строка итальянского стихотворения - силлабическая строка (напоминаем, что она отличается от силлабо-тонической именно отсутствием одномерности), у Петрарки - исключительно - одиннадцатисложник и семисложник. Одиннадцатисложник - в сонетах. В канцонах, в основном, - он же, но там есть и семисложник. Мы не стали воспринимать у Запада их интерлинеарно-прозаический метод переложения иноязычной поэзии. Нам такой метод чужд - у нас есть Жуковский, есть Пушкин, есть, наконец, Маршак.

Основной принцип русской переводческой школы, заложенный еще Жуковским, заключался в точной передаче количества слогов подлинника, но в пересчете на силлабо-тоническую метрику. Можно ли считать российский пятистопный ямб полностью адекватным италийскому одиннадцатисложнику? Да, пятистопный ямб имеет те же десять-одиннадцать слогов. Но ведь то же количество ритмизирующих гласных имеет и трехстопный дактиль!

Строя перевод на точном количестве слогов, но вводя другую метрическую систему, мы поневоле игнорируем мелодику подлинника. Классическими стали примеры, когда перевод Жуковским "Лесного царя" Гете плохо совместим с Шубертовской мелодикой, а "Колокола" Э.А. По в переводе Бальмонта потребовали обратного (и на этот раз - эквиритмического) стихотворного перевода на английский дабы явить иноязычной публике красоту известной музыкальной поэмы С. Рахманинова.

Силлабическая строка Петрарка по русски могла бы быть мелодически представлена дольником. Под последним понимается тот или иной трехдольный размер с выпущенными безударными слогами. "Не Актеон любовался Дианой,/ Плескавшейся в зной рекой ледяною,/ Сведенный с нею случайностью странной,-/ Я стыл перед пастушкой губой, простою,/ В струях полоскавшей пестрое платье:/ Мне Лавра локон сверкнул над волною,/ Как солнце, снявшее с мрака заклятье, - / И в страсти холодной стал вдруг дрожать я". [10]