Освобожденный Франкенштейн - Брайан Олдисс

Моя ненаглядная Мина!

Любопытно, где вчера была ты. Наше ранчо со всем своим грузом человеческих существ — к каковым я причисляю и существ сверхъестественных, наших внуков — провело весь вчерашний день, как и большую часть позавчерашнего, в сумрачном осколке чего-то, что, на мой взгляд, было средневековой Европой! Так мы впервые познакомились с крупным Временным Сдвигом. (Как легко пользоваться защитным жаргоном — Временной Сдвиг звучит ничуть не хуже, чем обычный, вполне земной оползень. Но ты понимаешь, что я имею в виду — нарушение в пространственной инфраструктуре.)

Сейчас все мы снова в Настоящем. К этому термину, «Настоящее», по мере нарастания временных сдвигов придется относиться со все большей подозрительностью. Но, как ты понимаешь, я подразумеваю под этим дату и час, которые показывает непреклонный календарь-хронометр у меня в кабинете. Уж не счастливый ли случай помог нам вернуться назад? Ведь мы могли, наверное, и дальше дрейфовать по времени? Одна из самых жутких черт этого жуткого явления — что мы почти ничего в нем не понимаем. И возможно, для лучших умов не найдется времени, — непроизвольно написал я, — так и не выпадет шанс сравнить свои записи.

Моя мысль скачет. Не жди от меня связного письма. Это абсолютный шок.

Самый мощный шок — после разве что смерти. Может быть, ты уже испытала его… Само собой, я схожу с ума от тревоги за тебя. Немедленно возвращайся домой, Мина! Тогда, по крайней мере, мы будем среди инков или по соседству с драпающим Наполеоном вместе! Реальность катится ко всем чертям. Одно уж точно — у нас никогда не было такой надежной власти над реальностью, как мы воображали. Посмеиваться сейчас могут только вчерашние психи, парапсихологи, наркоманы, фанатики экстрасенсов, верящие в перевоплощение оккультисты, писатели-фантасты и вообще все, кто никогда до конца не верил в равномерное течение времени.

Извини. Перехожу к фактам.

Ранчо провалилось во временной сдвиг (их несколько и наш отнюдь не заслуживает заглавных букв). Внезапно мы соскользнули назад — кто знает куда.

Со мной как раз был госсекретарь Дин Рид. Кажется, я говорил тебе в предыдущем письме, что он собирался навестить меня. Конечно, он полностью в руках президента — человек Глендейла до мозга костей и столь же упрямый, как и сам Глендейл, ну да мы об этом всегда знали. Рид заявил, что они никогда не отступятся; что вся история полна неоспоримых примеров того, как низшие культуры должны склоняться перед культурами высшими. Приводил в пример разорение Полинезии, вытеснение индейцев в бассейне Амазонки.

Я сказал ему, что не существует объективных критериев, позволяющих судить, какая из двух сторон ниже, какая выше: полинезийцы, похоже, максимизировали у себя счастье, а амазонские индейцы, по-видимому, пребывали в полной и многогранной гармонии с окружающей их средой. В достижении обеих этих целей наша цивилизация потерпела неудачу.

Рид в ответ назвал меня придурком, вероломным либералом (конечно, вся наша беседа осталась у меня на пленке, поскольку я был уверен, что он зайдет так далеко). Он заявил, что многими своими нынешними трудностями Запад обязан мне, поскольку я, пока был советником президента, проводил крайне сентиментальную политику. А мне следовало бы предвидеть, что мои мелкие реформы в управлении полицией, в жилищном вопросе, в разрешении на работу и т. п. приведут к бунту черных. Исторически реформы всегда ведут к бунту. И так далее.

Совершенно бесполезные и неприятные препирательства, но я, конечно же, должен был защитить себя. И я по-прежнему уверен, что история, если таковая будет иметь место, еще докажет мою правоту. Едва ли у нее найдется доброе словцо в адрес Глендейла и его продажных подонков. Рид имел даже наглость привести в качестве примера моих заблуждений нашу частную картинную галерею!

Мы уже перешли на крик, когда вдруг изменилось освещение. Более того — изменилась как бы сама фактура атмосферы. Небо сменило свою обычную выцветшую голубизну на грязно-серый цвет. Не было никакого толчка, никакого встряхивания — ничего похожего на сотрясение почвы. Но сбой в ощущениях был столь резким, что мы с Ридом оба бросились к окну.

Поразительно. Над головой у нас прокатывались облака. Над равниной, быстро стягиваясь сюда, густел туман. Через несколько мгновений он хлынул, словно прибой, через стену и расплескался по всему саду, захлестнул патио.

Но это еще не все. Мне по-прежнему был виден раскинувшийся за окном участок земли, а за ним — низкие кровли заброшенных конюшен. Но позади крыш холмы куда-то делись! А слева исчезли дорога и окаймляющие ее ковыли. Им на смену пришел всхолмленный участок зеленой, сильно пересеченной местности, усеянной зелеными же деревьями — которых не сыщешь во всем Техасе.

— О, Боже! Нас сдвинули во времени! — сказал Рид.

При всем своем изумлении я все же отметил, сколь характерно он отреагировал на случившееся — словно это был чей-то личный выпад, направленный конкретно против него. Вне всякого сомнения, именно так ему все и виделось.

— Я должен пойти к внукам, — сказал я. С пронзительными криками Полл и Тони уже устремились наружу. Я догнал их и взял за руки, надеясь, что смогу защитить детей от возможной опасности. Но никакой опасности не было — кроме самой коварной, угрозы человеческому рассудку. Мы стояли там, уставившись прямо в туман. Подошла к нам и нянечка, она воспринимала все с обычным своим непоколебимым спокойствием.

Когда прошло несколько минут и мы понемногу стали приходить в себя после первого шока, я шагнул вперед, туда, где раньше была дорога.

— Я бы на вашем месте, Джо, оставался там, где вы стоите, — посоветовал Рид. — Вы же не знаете, что может оказаться там, дальше.

Я не обратил на него внимания. Детишки напряглись, готовые идти за мной.

Там, где кончался наш песок, проходила четкая линия. За нею начинались буйные заросли травы — ребятишки утонули бы в ней по колено, — украшенной серебристыми бусинками дождя. Повсюду маячили огромные лохматые дубы. Среди них проглядывала тропинка.

— Деда, смотри, а вон там хижина, — сказал, показывая на нее рукой, Тони.

Это была бедная деревянная лачуга, крытая дранкой. Позади нее виднелись деревянная же клетушка и обрамленный кустами частокол. С возрастающим беспокойством я увидел и двоих людей, мне показалось — мужчину и женщину, которые стояли за частоколом, уставившись в нашу сторону. Я показал на них детям.

— Лучше вернуться в дом, — посоветовал Рид. — Я собираюсь позвонить в полицию и узнать, что это за чертовщина.

Он исчез.

— Они же нас не обидят, а? — спросил Тони, не отрывая глаз от двоих чужаков.