Зеркало времени - Майкл Кокс

— У вас интересная внешность, — наконец изрекла она. — В высшей степени необычная. Полагаю, вас нелегко забыть, один раз увидев.

— Благодарю вас, вы очень добры, — сказала я.

— Добра? — Миледи снова проницательно взглянула на меня. — Нет-нет, ничего подобного. Мою доброту вам придется заслужить. — Потом добавила несколько смягченным тоном: — Я не льщу. Просто говорю правду. Лица вроде вашего навсегда врезаются в память. — Она опустила глаза на письмо. — Здесь написано, что вы сирота и никогда не знали своих родителей.

— Так и есть, миледи.

— И вы проживали в Лондоне у старой подруги вашей матери, прежде чем нанялись в услужение к мисс Гейнсборо?

— Да, миледи.

— А еще раньше вы жили в Париже, под надзором вашей опекунши, вдовой дамы.

— Совершенно верно, миледи.

Она вернулась к чтению письма.

— Вы считаете себя искусной швеей? — последовал очередной вопрос.

Я ответила, что таково всеобщее мнение.

— В последнее время я редко выезжаю из Эвенвуда, — продолжала баронесса, — но когда у меня возникнет необходимость наведаться в город, мне потребуется умелая упаковщица вещей.

— Уверена, я вас не разочарую, миледи, — сказала я. — Мисс Гейнсборо много путешествовала. Кажется, сейчас она в России, хотя я ни разу не ездила с ней в такую даль.

— В России! Ну надо же!

Баронесса на миг задумалась, потом спросила, есть ли у меня поклонники.

— Нет, миледи, — честно ответила я.

— И никаких сердечных привязанностей?

— Никаких, миледи.

— И никого из родни, насколько я понимаю?

— Совершенно верно, миледи. Самый близкий мой человек — моя опекунша, мадам Берто. Старую подругу моей матери, миссис Пойнтер, — у нее я жила в Лондоне — я всегда считала чем-то вроде тетушки, но она недавно скончалась.

Леди Тансор еще раз пробежала взглядом письмо и снова устремила на меня огромные темные глаза.

— Вы слишком молоды, и это только второе ваше место, — произнесла она.

У меня похолодело сердце, ибо мне было решительно необходимо устроиться в услужение к баронессе.

— Сегодня я беседовала с двумя или тремя весьма опытными и компетентными особами, — продолжала она, — представившими отличные рекомендации и вполне способными справиться с обязанностями горничной.

Она немного подумала и опять внимательно вгляделась в письмо, словно выискивая в нем некий скрытый смысл. Потом, к великому моему облегчению, лицо ее чуть смягчилось.

— Но мисс Гейнсборо аттестует вас наилучшим образом, хотя я не имею чести знать эту даму. В обычных обстоятельствах я бы приняла подобную рекомендацию только от знакомого человека, но в вашем случае, пожалуй, можно сделать исключение. Пожалуй, — задумчиво добавила она, словно разговаривая сама с собой, — я могла бы написать мисс Гейнсборо или… — Она оставила фразу незаконченной, немного помолчала, а потом вдруг вперила в меня строгий взор. — Раз вы росли во Франции, надо полагать, вы превосходно владеете французским?

— Да, миледи. Я свободно говорю на нем.

— Вы интересуетесь политикой?

Я ответила, что стараюсь держаться в курсе политических новостей.

— Тогда скажите, что вы думаете о Турецкой войне, — на французском.

Честно говоря, я ничего толком не знала на сей счет, смутно слышала лишь о начале военных действий. О причинах же или возможных последствиях войны я не имела ни малейшего представления. Тем не менее я ответила по-французски, что считаю ситуацию опасной и что любая война является прискорбным событием, которого следует по возможности избегать.

Миледи сухо усмехнулась, но промолчала. Затем она спросила:

— Что вы читаете?

Здесь я стояла на твердой почве, ибо с малых лет глотала книги одну за другой и мадам постоянно разжигала мою страсть к чтению. Мой учитель, мистер Торнхау, живший в мансарде у мадам (о нем я расскажу подробнее впоследствии), тоже развивал во мне вкус к литературе. Я немного занималась латынью и греческим, но быстро забыла оба языка, в свое время с мучительным трудом худо-бедно освоенных, а потому не имела возможности серьезно изучать античных авторов.

Я страстно увлекалась современной художественной литературой, французской и английской: поэзией и прежде всего романами.

— Я очень люблю Стендаля, — ответила я на вопрос леди Тансор с невольной горячностью, какую всегда проявляла в разговоре о любимых книгах. — И Вольтера.

— Вольтера! — Леди Тансор издала изумленный смешок. — Похвально. Что еще?

— Еще я обожаю месье Бальзака и Жорж Санд. Ах да, и мистера Диккенса, мистера Коллинза, мисс Брэддон…

Баронесса подняла ладонь, останавливая меня.

— Похоже, литературный вкус у вас довольно беспорядочный и невоспитанный, дитя мое, — промолвила она. — Но вероятно, это простительно для столь юной особы. К тому же вкус легко исправить. — Затем она спросила: — Ну а поэзия? Вы читаете поэзию?

— О да, миледи. Из французов я люблю Ламартина, де Виньи и Леконта де Лиля. Мои любимые английские поэты — Байрон, Китс, Шелли и мистер Теннисон.

— Знакомы ли вы с сочинениями мистера Феба Даунта?

В голосе баронессы явственно послышались значительные нотки, словно у нее имелись особые причины задать такой вопрос — впрочем, они и вправду имелись. Мистер Даунт был ее женихом, жестоко убитым за месяц до свадьбы своим старым школьным другом, с давних пор питавшим злобу против него. Я ожидала этого вопроса, поскольку мадам поведала мне историю про убиенного жениха леди Тансор и сказала, что она по сей день чтит память о нем, с неослабевающей любовью. Мадам также дала мне несколько поэтических сборников мистера Даунта, которые я прилежно проштудировала, без всякого удовольствия.

— Да, миледи, — отвечала я, глядя прямо в немигающие глаза баронессы.

— Какого вы мнения о нем?

Ответ у меня был заготовлен заранее.

— Я считаю мистера Даунта поэтом незаурядного и своеобразного дарования, достойным наследником великих эпических поэтов прошлого.

Я произнесла эти слова со всей пылкой убежденностью, какую только сумела изобразить, и умолкла, тревожно гадая, заметила ли леди Тансор фальшь в моем голосе или выражении лица. Но она ничего не сказала, лишь вздохнула и вялым жестом отложила рекомендательное письмо в сторону.

— Пожалуй, у меня нет желания продолжать собеседование, — после непродолжительного раздумья проговорила баронесса. — Лицо у вас не только необычное, а еще и честное, и мне кажется, вы все схватываете налету. Моя последняя горничная была безнадежно глупа и вдобавок ко всему оказалась… впрочем, кем она оказалась, сейчас не важно. Вы же, я вижу, далеко не глупы — на самом деле вы необычайно образованны для особы, пришедшей наниматься на место горничной. Несомненно, у вас есть свои причины для такого выбора, но в данный момент они меня не интересуют. Посему я решила: я беру вас. Вы удивлены?

Я ответила, что мне не пристало недоумевать по поводу ее решений, приняты они в мою пользу или нет; при этих моих словах она снова бросила на меня пронзительный взгляд, а я опять скромно потупила глаза, хотя внутренне возликовала, что у меня все получилось, как и предсказывала мадам. Она с полной уверенностью заявляла, что с приездом в Эвенвуд передо мной откроются широкие перспективы и что мне не следует сомневаться в своей способности очаровать леди Тансор при личной встрече — в качестве первого и необходимого шага к успеху. Так оно и вышло.

Наступило молчание, я стояла с почтительно склоненной головой и ждала, когда моя новая госпожа заговорит.

— Прекрасно, — наконец изрекла она. — Вопрос решен. Вам полагается жалованье в размере, оговоренном в письме моего секретаря, и все удобства проживания — а там посмотрим. Натурально, я требую от слуг неукоснительного соблюдения определенных правил поведения и без малейшего колебания караю за ослушание и проступки, но вы увидите, что в целом я госпожа вполне снисходительная, со своими методами управления домочадцами. Иные, я знаю, узрели бы непростительную мягкотелость в том, что я предоставляю своим слугам — по крайней мере, доказавшим свою преданность мне — слишком широкую свободу действий, но меня это не волнует. Такое уж у меня правило. Если толково распоряжаться делами, довольны будут все, и господа и слуги… Так, ладно. Как мне вас называть? В письме мисс Гейнсборо ваше имя не приводится.

— Эсперанца, миледи.

— Эсперанца! Очень мило. Хотя такое имя мне не вполне по вкусу — слишком уж оно… европейское. А другое у вас есть?

— Алиса, миледи.

— Алиса!

Она театрально прижала руку к груди, словно задохнувшись от восторга.

— Лучше и не представить. Алиса! Мне чрезвычайно нравится. Так свежо! Так по-английски! Я буду звать вас Алисой.