Первый человек в Риме. Том 1 - Колин Маккалоу

«Как много можно узнать о человеке по тому, как отзывается в нем вид и запах крови»– опять углубился в размышления Гай Марий, глядя, как одни поспешно отходят в сторону, другие даже не обращают внимания на то, что их сандалии вымокли в крови, а иные всеми силами пытаются сдержать тошноту.

«Ого! Есть и еще один, кто тоже наблюдает за происходящим!» Едва вступивший в пору зрелости, он стоял среди всадников. Однако на тоге его не было узкой красной полоски, приличествующей всадникам. Он развернулся и двинулся к Форуму. Но Гай Марий успел заметить, как жадно сверкнули его выразительные светло-серые глаза при виде кровавой струи. Гай Марий никогда не встречал этого человека. Кто же он? Должен же кто-нибудь что-то знать о нем! А как он красив – красотой мужской и женской сразу. Белая, как молоко, кожа и волосы цвета восходящего солнца. Будто сам Апполон явился перед Марием. Нет, конечно, нет: может быть у бога взгляд, как у человека, знающего, что такое страдание; разве может быть богом тот, кто страдает?

Второму быку подсыпали в корм еще больше снотворного, но и он стал сопротивляться, и даже сильнее, чем первый. Его не усмирил, а лишь разъярил удар по голове, обычно заставляющий животное тут же покорно оседать, подставив шею под топор. Какой-то жрец сообразил схватить быка за мошонку и тем выиграть несколько мгновений. Удар, бык свалился, брызги крови окропили всех стоящих вокруг, включая консулов. Спурий Постумий Альбин и его младший брат Авл оказались сплошь залитыми кровью. Гай Марий краем глаза изучил их лица, обдумывая последствия такого дурного предзнаменования. Рим гудел как потревоженный рой, почуявший опасность.

Непрошенные мысли все не отвязывались, только назойливей стали. Будто уже время его подошло – миг, который вознесет Гая Мария на вершину власти, сделает Первым Человеком в Риме. Здравый смысл – немало его накопилось у Мария за жизнь – сопротивлялся в нем, предупреждал, что предчувствия только дразнят его, соблазнят и обманут, отдав на позор и на смерть. «Он что, и впрямь верит, что эти предчувствия – голос судьбы, которая только и ждет, что бы сделать его Первым Человеком? Ерунда!!» – сказал бы любой здравомыслящий римлянин. Ему, Гаю Марию, 47 лет, он случайно попал в шестерку избранных на пост претора пять лет назад – да и то шестым, последним в списке. Уже тогда был он далеко не молод, чтобы бороться за консульское кресло, не имея ни громкого имени, ни своры клиентов, а сейчас и подавно… Его время прошло. Прошло, утекло, иссякло.

Церемония подошла к концу – консулы были посвящены, Луций Цецилий Метелл Далматийский, этот осел, любящий излишнюю пышность и блеск и занимающий пост Верховного Жреца, выдавил из себя слова последней молитвы, и глашатай старшего консула стал созывать Сенат на собрание в храм Юпитера Величайшего. Предстояло определить день Латинского празднества на горе Альбан, обсудить вопрос о том, в какую из провинций стоит послать нового правителя, распределить по провинциям преторов и консулов; несколько плебейских трибунов начали уже преступать границы дозволенного, возбуждая народ, – это тоже следует обсудить, Скавры должны остановить этих самонадеянных глупцов, как плотина – грязные вешние воды. А один из Цецилиев Метеллов опять будет нудно гнусавить об упадке нравов среди римской молодежи, пока его не прервут разом несколько десятков человек, истомленных скукой. Все старо, все привычно: Сенат, люди вокруг, Рим да и сам Гай Марий – ничто не изменилось в этом мире, постаревшем еще на год. Сейчас Марию сорок семь лет, потом будет пятьдесят семь… шестьдесят семь… А потом эти нудные, глупые люди бросят его в погребальный костер, и он струйкой дыма растворится в небе. Прощай, Гай Марий, потомок свиноводов… все равно ты не был римлянином.

Глашатай умолк, и Гай Марий, глубоко вздохнув, пошел прочь с гордо поднятой головой и с надеждой встретить кого-нибудь, с кем можно по-дружески поговорить. Но Рим был для него пустыней: никого, кто достоин, чтобы с ним разговаривал Марий. И тут он встретился взглядом с Гаем Юлием Цезарем, который улыбался, зная, о чем думает Гай Марий.

Гай Марий остановился, опустив глаза. Рядовой сенатор, избегающий кулуарных интриг, старший из рода Юлиев Цезарей вошел в Сенат после смерти брата Секста. Высокий, подтянутый, широкий в плечах – истинный военный. Лицо Гая Юлия, обрамленное седыми волосами, отливающими серебром, было весьма привлекательно, несмотря на его возраст – пятьдесят пять лет. Похоже, он принадлежал к числу тех, кто уходит из жизни постепенно, не бросая дел, кто и в девяносто способен изо дня в день ковылять на трясущихся ногах в Сенат, все так же поражая слушателей неизменным здравомыслием. Таких не убивают жертвенным топором. Такие, когда нужно, делают Рим – Римом. Они, а не стадо Цецилиев Метеллов. Они – лучшие: лучше всех остальных, вместе взятых.

– Кто из Метеллов собирается говорить сегодня?

– спросил Цезарь, когда они оказались рядом на лестнице храма.

– Кое-кто хочет подняться повыше, – ответил Гай Марий, и его густые брови поползли сначала вверх, а затем медленно вниз – совсем как гусеница на ветке.

– Наверное, старый Метелл, младший брат нашего высокочтимого Верховного Жреца.

– Разве?

– Думаю, что он собирается на следующий год стать консулом. Ему уже пора готовиться к этому, – Гай Марий немного отступил, пропуская вперед Цезаря, как старшего, и вошел следом за ним в священное обиталище Юпитера Величайшего.

Гигантский центральный зал был погружен в полутьму – день был пасмурный, и солнце не заглядывало в храм. И все же багровый лик божества светился, будто раскаленный невидимым пламенем. Изваяние было древним, много веков назад создал его этруск Вульк: слепил из терракоты; позже добавились одежды из слоновой кости, волосы и сандалии из золота, серебром покрылись руки и ноги Юпитера и выросли ногти из слоновой кости. Лишь лицо Величайшего сохранило цвет обожженой глины; точеное лицо этруска, бессмысленная улыбка сомкнутых губ, растянутых чуть ли не до ушей, как у бестолкового отца, совершенно не обращающего внимания на опасные шалости своего дитяти, балующегося с огнем.

По сторонам центрального жилища Юпитера открывались еще два зала поменьше: слева – Минервы, его дочери, справа – Юноны, его жены. Их статуи из золота и слоновой кости были достойны любования, но обеих дам вынудили сносить общество чуженов: старые боги этого места отказались покинуть его, когда строился храм, и – римляне есть римляне – их оставили здесь, вместе с богами новыми.

– Хочу спросить вас, Гай Марий: не примете ли приглашение на сегодняшний обед в моем доме?

Вот это сюрприз! Гай Марий слегка побледнел и зажмурился, выигрывая время для ответа. С чего бы это? Странно. Но и на злую шутку не похоже. Юлии Цезари – не из тех, кто задирает нос и рад посмеяться над тем, кто обделен судьбою. Но и в дом их не каждый вхож: если ваша родословная восходит прямо к Юлу, Энею, Анку и самой богине Венере, вы постараетесь не запятнать себя свойством с какими-нибудь портовыми рабочими вроде Цецилия Метелла.

– Благодарю Вас, Гай Юлий, буду рад и почту за честь.

ГЛАВА III

Луций Корнелий Сулла проснулся, хотя солнце еще не встало. Голова работала ясно, будто и не с похмелья. Он огляделся. Все как обычно: слева лежит мачеха, справа – любовница, обе заснули крепко, не раздевшись.

Что же его разбудило? Острая боль пониже живота заставила его кинуть взгляд туда – так и есть: неутоленное желание не раз превращало его пробуждение в муку. Не в силах терпеть, Сулла потихоньку одной рукой потянул за край одежды мачеху, другой – любовницу. Обе моментально вскочили – они давно уже только притворялись спящими – и принялись немилосердно охаживать его в четыре руки.

– Да что я такого сделал? – взвизгнул он, сворачиваясь клубком, чтобы защитить пах.

Они тут же выложили ему все события вчерашнего вечера – крича и срываясь на визг. Теперь он припомнил, что случилось, и больше не слушал их трескотню. Метробиус, да будут прокляты его глаза! А что за глаза у шельмеца! Темные, блестящие, как полированный черный янтарь. А ресницы – такие длинные, хоть на палец накручивай. Кожа цвета густых сливок, черные завитки волос, ровно спадающие на девичьи тонкие плечи… Четырнадцать лет ученику Скилакса-актера, – соблазнителю, мучителю, развратнику.

Вообще-то Сулла предпочитал иметь дело с женщинами, но Метробиус – особый случай. Мальчик пришел на вечеринку, одетый как Купидон, сопровождая Силакса в костюме Венеры. (Нелепые крылышки из кожи топорщились за спиной Купидона, узенькая повязка из коанского шелка цвета шафрана облегала бедра; двери в доме были закрыты, и духота так сгустилась, что дешевая краска, смешавшись с потом, потекла яркими струйками по бедрам; влажная ткань облепила ноги мальчика.

С первого же взгляда они почувствовали влечение друг к другу – столь они были несхожи. Много ли людей на свете с такой молочно-белой кожей, как у Суллы?! А его волосы цвета восходящего солнца? А глаза, столь дымчатые, что кажутся почти белыми?… О, это не тот шестнадцатилетний Сулла, бежавший в Афины несколько лет назад, когда некий Эмилий – даже имя его не сохранилось в памяти – бесплатно провез мальчишку на корабле до Патрея, а затем, благодаря его благосклонности Сулла добрался через все Пелопоннесское побережье до Афин.