Морской Чёрт - Феликс Люкнер

Русский капитан произвел на меня неважное впечатление. Он был некрасив, с жёлтым цветом лица, и своей козлиной бородкой напоминал не то Мефистофеля, не то Наполеона III. «Ты можешь идти с нами, ― сказал он на ломанном немецком языке,― будь завтра утром на судне».

Он мне определенно не понравился.

«Это все равно, дружок, ― сказал Педдер и похлопал меня по плечу. ― Будь то немецкое, английское или русское судно ― в этом разницы нет, морская лямка одна и та же повсюду. Теперь, сынок, пойдем в город и снарядим тебя в путь».

У меня оставалось ещё 90 марок. На них он купил мне все, что требовалось в море, ― тёплую одежду, дождевик, нож и длинную трубку с запасом табаку. Как я был горд! Но на морской сундук и кису (вещевой мешок) денег не хватило. «Я дам тебе свой сундук, с которым я плавал 20 лет по всему свету. Я с ним счастливо проплавал, пусть и тебе он принесет счастье».

Мы свернули в узкую, темную улицу в одном из старинных кварталов портовой части Гамбурга. Крутая деревянная лестница вела к жилищу Педдера. «Ну вот, сынок, теперь мы и дома, заходи, не бойся, ― сказал он, отворяя дверь. Первое, что мне бросилось в глаза в комнате, ― модель большого трехмачтового парусника. На потолке висело чучело летающей рыбы, на стене обрамленный кусок парусины с намалеванным кораблем, на комоде стояли различные китайские безделушки и другие памятки из путешествий. В углу стояла клетка с попугаем, который выглядел всклокоченным и столь же старым, как и сам Педдер. «Да, ― обратился Педдер ко мне,― его я привез из Бразилии, он говорит только по-испански»... Он вытащил затем на середину комнаты сундук, медленно выложил из него все вещи и пояснил мне, что сундук водонепроницаем и не тонет в воде. Мы уложили в него все мое добро и понесли ношу в гавань.

Весь остаток дня я провел безотлучно со стариком. Он отвез меня потом на судно, показал мне койку, в которой я должен был спать, постелил матрац и дал мне последнее напутствие: «Сынок, не забывай твоего старого Педдера и помни всегда следующее ― одна рука для корабля, другая для самого себя»[3]. Судно снялось с якоря, и буксир стал выводить его из портового бассейна. Старик Педдер продолжал держаться па своем ялике у борта до самого выхода судна из гавани. «Ну, сынок, дальше уж я не могу идти». И со слезами на глазах он прокричал мне напоследок: «Счастливый путь в Австралию! Сынок мой, я не увижу тебя больше, но ты мне близок, как родной».

Я хотел ему что-то ответить, но слёзы стали поперек горла. Я не ощущал разлуки с родиной, но тяжело было расставаться с моим старым честным моряком. Когда я потом раскрыл сундук, где все вещи были так заботливо им уложены, я заметил, что поверх всего лежала его фотография с на надписью; «Не забывай твоего Педдера». Нет, мой старый добрый Педдер, мне никогда не забыть тебя!

На паруснике.

Я ни звука не понимал из того, что говорили вокруг меня на судне. Капитан стал вскоре злобно смотреть на меня; я, конечно, выглядел очень беспомощным. Штурман, говоривший немного по-английски, спросил меня, кто был мой отец.

― Сельский хозяин, ― отвечал я.

― Ну, в таком случае мы тебя сейчас определим в обер-инспекторы, ступай за мной! ― Я с любопытством ждал объяснений, что это может быть за должность. Мы остановились у свиного стойла. «Ну, это-то я смогу делать»,― подумал я.

― А затем быть тебе еще директором аптек с обоих бортов. Этим названием обозначались, как я вскоре узнал, гальюны. Мне пришлось ознакомиться с отхожими местами и держать все в порядке. Свиней нельзя было выпускать на палубу, нужно было влезать в хлев, чтобы наводить там чистоту. Свиньи терлись об меня, а помои при уборке проникали в сапоги. Я вскоре стал выглядеть грязнее самих свиней. Мыло и воду приходилось экономить. Мои две пары брюк быстро пришли в плачевное состояние. Каждый при встрече отпихивал меня ногой, не делая различия между мной и свиньями. Вдобавок еще «аптека»! Я стал сам себе противен. По мачтам я не осмеливался лазать. Самое большее, на что я сначала мог решиться, это взобраться на марс. Судорожно цепляясь за вантины, я останавливался на каждой выбленке, и воображал, что нахожусь на головокружительной высоте. Один из матросов, увидев как-то мое неуклюжее лазанье, закричал мне: «Так лазают только старые кухарки». Мое самолюбие было оскорблено. Лучше, думал я, сыграть вниз, чем опять выслушать что-нибудь подобное. Мы стояли в это время на якоре в Куксхафене и ждали благоприятного ветра. Нужно было, во что бы то ни стало, использовать нашу стоянку и тихую погоду, чтобы освоиться с мачтами. Наконец, задул ветер, были поставлены паруса, и мы пошли в Австралию.

Нелегкая была жизнь на судне. Работать заставляли много, но кормили плохо. Вместо утреннего кофе давали водку, в которой размачивались сухари. Очень трудно было также привыкнуть к жесткой солонине.

Постепенно я свыкся с кораблем, освоился с работой матроса и научился немного говорить по-русски. Штурман мне покровительствовал, но капитан был моим злейшим врагом. Я задался целью, во что бы то ни стало, заслужить и его благоволение.

В один прекрасный день мы встретили сильный шторм в Атлантическом океане. Все верхние паруса были убраны. Штормовые паруса зарифлены, оставалось только убрать грот-марсель, чтобы судно спокойнее держалось на волне. У меня блеснула мысль показать капитану, как быстро я всё это проделаю, и я помчался наверх отдавать парус. Но тут как раз я и забыл слова старика Педдера: «Одна рука для корабля, другая для самого себя». Порывом ветра парус надуло, как воздушный шар, я потерял равновесие и полетел вниз. По дороге я попробовал было ухватиться за шкот, но снасть проскользнула у меня в руках, обожгла всю кожу, и я бухнулся в море у самого борта судна. Счастье еще, что я не размозжил себе голову о палубу. Судно шло со скоростью восьми узлов. Меня отнесло за корму и закрутило в кильватерной струе. Я только видел, как мне кинули спасательный буй, и услышал команду на корабле: «Человек за бортом!» После этого я погрузился в волны, и корабль исчез из моих глаз.

Через несколько минут, показавшихся мне вечностью, меня выбросило на гребень волны, и я снова увидел корабль уже в значительном отдалении. Попасть обратно на корабль нечего было и думать. Мелькнула единственная надежда, что, быть может, меня подберет другое судно. Как будто в безбрежном океане пароходы должны были проходить именно у того места, где я упал! Вокруг меня кружились альбатросы. Эти исполинские морские птицы полны уверенности, что все, что плавает на поверхности воды, предназначено им в пищу. Они стали набрасываться на меня, и одни альбатрос хватил клювом мою вытянутую руку. Я сделал в свою очередь отчаянную попытку захватить его за шею. Из боязни утонуть, стараешься уцепиться за все, хотя бы даже за птицу... Но альбатрос нанес мне клювом в руку глубокую рану, рубец от которой до сих пор служит мне воспоминанием об этом морском поединке.