Золото императора - Сергей Шведов

– Прежде всего ты должна позаботиться о себе и о Констанции, – строго сказал он Фаустине. – Дочь императора не должна прозябать в нищете.

Совет был вполне разумным, что вынужден был признать даже пастырь Леонтий, часто помогавший вдове императора советом. Руфин терпеть не мог доброго христианина, но вынужден был мириться с его присутствием в доме. Впрочем, Фаустина не была единственной овцой в стаде смиренного Леонтия, а потому достойный пастырь не смог уберечь женщину от поползновений коварного язычника. Вдовая императрица согрешила уже через полмесяца после появления в ее доме молодого патрикия. Свою плотскую слабость она оправдывала тем, что согрешила не с рабом, а с человеком родовитым, чьи предки составили славу Великого Рима. Протест смиренного Леонтия, заявившего, между прочим, что он не видит в данном случае большой разницы между рабом и патрикием, вызвал неподдельное изумление сиятельной Фаустины и едва не уронил в грязь авторитет пастыря среди высокородных матрон, к которым вдова обратилась за советом. Леонтию пришлось оправдываться и даже взывать к авторитету епископа Льва, который сообщил о происшествии императору Валенту в надежде, что тот своей властью охладит пыл сластолюбивого нотария. Но, увы, Валента, не отличавшегося, к слову, строгим нравом, падение Фаустины только позабавило. Взыскивать с Руфина он не стал, зато посоветовал епископу Льву приобщить к свету истинной веры патрикия, заблудшего во грехе язычества. Этот совет был с благодарностью принят как епископом Львом, так и пастырем Леонтием, однако никаких существенных последствий не возымел. Светлейший Руфин оказался крепким орешком, настолько закосневшим в язычестве, что все увещевания смиренного Леонтия отлетали от него, как горох от стенки.

С отъездом императора у нотария Руфина прибавилось свободного времени. Высокородный Евсевий не считал нужным обременять своих подчиненных пустыми хлопотами, а сам большую часть времени проводил в компании прелестницы Луции, приехавшей из Рима специально для того, чтобы вскружить головы высокородным и сиятельным мужам. Чарам Луции поддался не только Евсевий, но и префект Константинополя сиятельный Цезарий. И пока два этих достойных мужа соперничали между собой за ласки римской потаскухи, варвары вторглись во Фракию и натворили там немало бед. Комит Юлий, командовавший войсками в самой, пожалуй, беспокойной провинции империи, вынужден был обратиться за помощью к императору через голову префекта Цезария. Валент, надо отдать ему должное, быстро оценил надвигающуюся опасность и прислал из далекой Антиохии письмо с угрозами по адресу нерадивых чиновников, а также три легиона пехоты во главе с комитом Фронелием. Струхнувший Евсевий вызвал к себе нотария Руфина и приказал ему разместить прибывших легионеров в казармах близ Анастасьевых бань.

– Я полагал, что их направляют во Фракию, – задумчиво проговорил Руфин и вопросительно глянул на Евсевия.

В ответ квестор лишь передернул узкими плечами. Евсевий хоть и был родовит, но представительной внешностью не отличался. Прежде всего подкачал рост. Да и лицо, иссеченное преждевременными морщинами, не несло на себе отпечатка большого ума. Однако Евсевий глупцом не был, что и подтверждалось его высоким положением в свите нового императора. Возрастом он почти вдвое превосходил Руфина, но это не мешало ему держаться с молодым патрикием на дружеской ноге.

– Легионерам Фронелия необходим отдых, и мы с сиятельным Цезарием решили придержать их в Константинополе. К тому же Юлию удалось вытеснить варваров из Фракии, и это дает нам надежду на успешное завершение войны.

– Варваров следует наказать, – холодно бросил Руфин.

– Согласен, нотарий, но это уже не наша с тобой забота, – отозвался Евсевий и тут же поморщился от головной боли.

Квестор страдал с похмелья и, к сожалению, не смог скрыть свой недуг от подчиненного. Впрочем, Евсевия в данную минуту заботил не столько молодой нотарий Руфин, сколько старый выжига комит Гермоген с его схолой императорских агентов. Эти ищейки попортили немало крови не только Евсевию, но и многим другим уважаемым мужам Константинополя. Какая жалость, что император Валент не взял с собой в поход высокородного Гермогена.

– На войне нужны солдаты, а не ищейки, – усмехнулся Руфин в ответ на жалобы начальника.

– Кто же спорит, дорогой друг, – вздохнул Евсевий. – И, тем не менее, тебе следует соблюдать осторожность. Мы должны сделать все от нас зависящее, чтобы не навлечь на себя гнев императора, и без того растревоженного доносами Гермогена. Этот негодяй оговорил не только меня, но и сиятельного Цезария. Якобы мы с префектом вступили в переговоры с Прокопием при посредничестве прекрасной Луции.

– Потаскуха-то здесь при чем? – удивился Руфин.

– Положим, Луция действительно была содержанкой комита Прокопия, но зачем же делать из этого столь далеко идущие выводы, – сокрушенно развел руками Евсевий.

– А что требуется от меня в создавшейся ситуации? – нахмурился нотарий.

– Ничего особенного, Руфин, – пристально глянул в глаза подчиненного квестор. – Просто держись настороже.

В императорском дворце явственно запахло заговором. Руфин осознал это со всей отчетливостью. Ему пришло в голову, что нападение варваров на Фракию не было случайностью. Как не было случайностью и внезапное появление в городе трех легионов во главе с комитом Фронелием. Кому-то они понадобились именно здесь – в Константинополе. Надо отдать должное нюху императорской ищейки Гермогена, который почувствовал опасность, хотя, возможно, не совсем точно определил главных участников заговора. Евсевию и Цезарию незачем было так рисковать, они и без того занимали высокое положение в империи, и смена Валента на Прокопия, в сущности, ничего не меняла в их судьбе. Но, видимо, кому-то очень хотелось бросить на них тень и отвлечь подозрения от себя. И сделано это было с помощью Луции, без труда вскружившей голову двум старым сластолюбцам.

Комит Фронелий являл собой тип истинного римского солдата. То есть был груб, невежественен и хитер. Его задубевшее в походах лицо выражало скуку, а небольшие карие глазки с презрением смотрели не только на мир, но и на его недостойных обитателей, коих в данный момент представлял нотарий Руфин.

– Я сам знаю, юноша, что нужно моим легионерам, – брезгливо процедил Фронелий через губу. – А тебе я настоятельно советую сменить стило на меч. Ибо только война способна превратить желторотого птенца в истинного римлянина.

– Война – занятие кровопролитное, но малоприбыльное, – усмехнулся Руфин. – Во всяком случае, для солдата. Иное дело – удачный мятеж. Он может вознести на огромную высоту даже полное ничтожество. Одно плохо – чем выше стоишь, тем больнее падать.