Госпожа удача - Андрей Ангелов

– Вероятно, пока вы правы, господин лейтенант, – барственно обронил человек-полковник Заморышев.

Недоумение подвергло атаке не только капитана Андрюшкина и его улыбку, а ещё трепетное сердце полковника Гоголева, и даже похренизм майора Косякова.

– Господа офицеры, поздравляю вас всех с разжалованием! – с превосходством сказал Заморышев, с садистской ухмылкой поглаживая донесение. – И это чисто за Бойню здесь и расстрел инкассации Михал Михалыча. Сегодняшний боевик на столичном вокзале – отдельная тема, и будет отдельный приказ!

Капитан Гоголев и старший лейтенант Косяков взгрустнули

– Что за боевик? – предвкушающе облизнулся лейтенант Андрюшкин.

– Вы теперь не совсем командиры и посему сказать не могу, – грубо оборвал разговор человек-полковник.

Спустя 30 минут

– Я тебя глубоко возьму, Вита. И мы будем вкусно обедать. Я – скоро!

Клюев отключил мобильный телефон и начал переходить дорогу на желтый сигнал светофора. Солдатик точно не знал, какой цвет вспыхнет в данном случае за желтым – красный или зеленый. Он просто увидел желтый сигнал светофора и просто ступил на проезжую часть. Правая рука сжимала армейский автомат.

Визг тормозов… в полуметре от Клюева встал мусоровоз. В кабине, за рулем, громоздился Леонид. Он матерился жестами и ртом. Клюев испуганно смотрел на мусоровозчика и его железного коня.

Мимо прошла тройка милицейских, они цепко покосились на Клюева и его автомат. Не признав в Клюева – дезертира, а в автомате – автомат армейский, парни в форменных бушлатах лениво проследовали дальше по бульвару.

Испуг исчез. Клюев сообразил, что чуть не стал виновником дорожной аварии с человеческой жертвой в главной роли! И отошел с дороги на тротуар. Мусоровоз отъехал. Клюев провидяще посмотрел ему вслед и поднял руку в голосующем жесте. Легковое авто прижалось к обочине.

– Езжай вон за тем конём! Я отлично заплачу!

2 часа назад

– Ложись, братва! – ободряюще крикнул Михал Михалыч и мужественно упал на пыльную столичную землю. Его Мафия упала рядом. Жора сжимал в потеющих руках изящный черный кейс.

Прогремел неописуемый взрыв. Взрыв изошел из изящного черного кейса, что был в руках Громилы. Точной копии кейса, что был в руках Жоры. Громилу с сильно изрезанными животом и ногами швырнуло наземь, а потом оземь. Фальшивые доллары застлали горячее небо.

Мафия Михал Михалыча и Банда Громилы лежали в двадцатке метров друг от друга, на Диком Пустыре Столицы. За двадцать секунд до взрыва здесь произошел обмен изящными черными кейсами.

Прошло ещё 120 секунд. Мафия Михал Михалыча встала насмешливым кругом над истекающей кровью Бандой Громилы. Испуганным звеном в этом кругу насмешки выступал Жора, но это никого не волновало.

– Ах, Михал Михалыч! – совсем не восторженно вымолвил здоровенный мужик Громила. – Я тебе честно принес подлинник. А ты… Ты – тварь.

– Тварь – это ты! Мёртвая. – Михал Михалыч с нажимом наступил Громиле на яйцо. – Моя идея с фальшивыми баксами и бомбой в чёрном изящном кейсе была великолепна.

Михал Михалыч щелкнул пальцами. Тут же услужливые руки подали блестящий инструмент – нечто среднее между плоскогубцами и ножницами – Яйцерез. Михал Михалыч плотоядно облизнулся, помедлил… и ещё раз щелкнул пальцами. Услужливые руки исчезли вместе с Яйцерезом. Полураздавленное яйцо Громилы благодарно всхлипнуло.

– Жора, покажи мне рисунок! – важно сказал Михал Михалыч, отходя в сторону. – Братва, пристрелите всех!

Жора преданно держал открытым изящный черный кейс – зеленые глаза Михал Михалыча грел подлинник Громилы – старинная икона, что лежала внутри кейса. Чуть в стороне громыхали пистолетные выстрелы, и лилась человеческая кровища – Мафия расстреливала в упор израненную Банду Громилы.

Спустя 3 часа и 35 минут

– Мое имя – Валерий Клюев, – представился киллер. – И мне с вами нужно переночевать эту ночь. И завтрашний день провести без сна. Это данность. А дальше будет дальше.

Везде лежали груды мусора – повсюду расстилалась Главная Столичная Помойка. Здесь жили, живут и будут жить бомжи.

– Я – Профессор, – величаво молвил мужчина с бородой. – И я здесь главарь. Мы не имеем гордость сердца, и поэтому гордость не имеет нас.

– Я – Фёдор, – сурово сказал мужчина без бороды. – И я живу на помойке. Но прежде это мой дом, а потом уже помойка.

– А я Тома – гражданская жена Профессора, – с достоинством произнесла женщина. – В нашем доме имеют место быть наши законы и обычаи. Они – просты, но они есть.

Зверь не издал ни звука, а добродушно повилял хвостом, улыбаясь.

– Я – Наци, и я – фашист, – заносчиво выкрикнул лысый мужчина. – И у меня вопрос к тебе, Валера Клюев! Какого ты сюда припёрся?

– Заткнись, Наци! – кротко заявил Профессор.

Бомжи сидели вокруг костра, в котелке на рогатинах булькала картошка, на травке лежали канапе с чёрной и красной икрой, протухшая лососина и свежий миндальный расстегай.

– Наци, знаешь, в чём разница между тобой и порядочными бомжами? – без злобы спросил Клюев.

– В чём, сволочь?

– А в том, что порядочные бомжи опустошают живот один или два раза в сутки. А ты, Наци, делаешь это каждый раз, как открываешь рот.

Бомжи засмеялись с разной степенью смеха. Зверь повалился на спину, и от избытка чувств замахал всеми четырьмя лапами в воздухе. А потом случилась драка, и Клюев сломал Наци мозг бутылкой «Пунша». Вдребезги.

– Фёдор, помоги Наци смыть кровь и приклеить гигиенический пластырь, – исчерпал инцидент Профессор, при молчаливом одобрении других бомжей. Не одобрял ситуацию только Наци, но его никто не спрашивал о его одобрении или неодобрении.

Профессор расчесал бороду и сказал Речь, рассчитанную на Клюевское просвещение:

– Главная Столичная Помойка по площади не меньше Занзибара. Бомжей здесь неисчислимое число. Живут артелями, вроде как мы. Так легче и безопасней. Наша Помойка – это конкретно бездонное дно. Можно найти всё, что угодно. От сервелата до норковой шубы, от пакетов с осмием до марсианского лунохода.

Фёдор, Тома и Зверь с любовью смотрели на Профессора. Наци на Профессора не смотрел.

– Нюанс №1: мусоровозчик Леонид. Для бомжей – он властелин! Его слово – скрижаль! Каждый день, утром и вечером, Леонид приезжает на Главную Столичную Помойку! Он вываливает мусор, после увозит в Столицу находки магазинного вида. Схема такова: бомжи лопатят мусор в поисках товара, Леонид товар продает. Расчет 50 на 50%.

– Кстати, можно продать через Леонида твой армейский автомат, – алчно сказал Фёдор.

– Ты знаешь слово «нюанс», Профессор, – подметил уважительно Клюев. – Ты настоящий профессор?

– Он – настоящий профессор, – подтвердил Фёдор.

– И настоящий мужчина, – добавила Тома.

Зверь согласно и церемонно кивнул.

3. День третий

– Товарищ полковник, товарищ полковник! Товарищ полковник, разрешите обратиться?

– Не разрешаю, Аристофан Андрюшкин!

– Почемууу!?

– Потому что я больше не полковник, Аристофан Андрюшкин! А капитан! Вчера меня понизили в звании! А ещё понизили тебя самого и моего зама Косякова.

– Для меня вы навсегда останетесь товарищем полковником!

– О взаимности не мечтай, – поэтично вздохнул Гоголев. – Какого хрена ты орешь у меня над ухом в столь ранний час, лейтенант Андрюшкин?

Николай Николаевич Гоголев апатично курил сигарету – на плацу, рядом с недавно угнанным танком. Лейтенант Аристофан Андрюшкин пытался изгнать командирскую апатию лучезарной улыбкой. Попытка осталась попыткой.

– Я пру из кабинета нашего нового полкана, – развязно рассказал лейтенант Андрюшкин. – Бегал к нему по важному делу. Хотел узнать, сколько бойцов из моего взвода он завтра потребует на тёщин огород, на прополку картошк…

– Полкан Чудачкин умотал в Столицу на дурацкое совещание, – равнодушно перебил Гоголев.

Пояснение осталось без внимания.

– Я пробыл в пустом кабинете полкана секунду. И вот свершилось! – зазвонил телефон! По законам жанра я взял трубу… Звонил человек-полковник.

Апатия Гоголева все-таки дала драпака:

– Чувак из военной прокуратуры. Ну-ну!?..

– Моё дыхание в телефоне было принято за дыхание нашего нового полкана, – гордо сказал лейтенант Андрюшкин. – Поэтому человек-полковник мне рассказал то, что положено знать только Чудачкину! – Аристофан Андрюшкин эффектно подбоченил взгляд.

– Корона – это тот предмет, что хрен снимешь, один раз надев, – сделал нравоучительную ремарку Гоголев.

Ремарка была услышана.

– Застрелили Тимона Баева. И я был шикарно прав. Только Тимон расстался с Клюевым – и сразу попал в косяки, улетел на Небеса, – вдохновенно пел лейтенант Андрюшкин. – Но не один, а с парочкой милицейских и несколькими штатскими. Ещё десятка честных граждан в положении между небом и землей. Так сказал человек-полковник.