Все заняты - Кристиан Бобен

Ариана поднимается со скамейки, покупает "яблоко любви" - настоящее красное яблоко, покрытое карамельной глазурью. Через два-три года я приведу на эту площадь Гийома. Я ему куплю билет на карусель, на один круг. Нет, на десять. Мне будет забавно наблюдать, что он выберет: вертолет, мотоцикл или поросенка, который поднимается и опускается. Я чуть не сломала зуб об это яблоко. Ты слышишь, Гийом, шум праздника? Думаю, я еще ненадолго здесь останусь. У меня полно времени. Пойдем, прокатимся на поезде в комнате страха.

Ариана, круглая как "яблоко любви", покупает билет и садится в вагончик. Ярмарочные артисты и матери семейств смотрят на нее неодобрительно. Поезд трогается. Двери открываются, затем закрываются, поезд мчится в темноту, убийцы тянут к вам крючковатые руки, гигантские пауки цепляются за ваши волосы. Вы со смехом преодолеваете все ужасы - а вот и выход, успокаивающий яркий дневной свет, поезд тормозит, останавливается. Ариана не сходит. Гийом начал рождаться. Толпы людей, смятение, поучения. Мадам, беременные таких вещей не делают, это безответственно. Ариана улыбается: я не согласна. Гийом идет без усилий, скользит из ее живота как кусок мыла в мокрых руках. Праздник - очень хорошее место, чтобы рожать детей. Приходит вызванный владельцем аттракциона врач, но слишком поздно: Гийом уже тут, он появился в тот самый миг, когда его мать произносила слово "свет" Он плачет в глубине вагона Воздух, в первый раз наполнив легкие, жжет их Вопрос привычки Все хорошо Все почти хорошо он не совсем здесь Потому что он - это не он Он - это она Ариана заливается смехом До чего жизнь забавна! В ней все устроено, чтобы нас удивлять! Ждешь мальчика, а получаешь девочку Но скажите, что это меняет? Ничего Абсолютно ничего Все тот же сумасшедший смех Та же внезапная смертельная усталость Глядя на крошечное пухлое личико, внимательно его рассматривая, Ариана придумывает настоящее имя, то имя, которое будет сопровождать это личико во всех его метаморфозах, - Манеж. /Manege - карусель (французск.) /

- Мадам, но такого имени нет

- А теперь, месье, будет.

* * *

Манеж медленно движется по саду, сидя верхом на Рембрандте. Время от времени она дергает кота за уши, чтобы тот шел быстрее. Какое безобразие! Читать великих мистиков в оригинале - на испанском, латыни, греческом, идиш - и служить пони для четырехмесячного ребенка. Издалека, покачиваясь на своей трапеции, за этой сценой наблюдает Ван Гог, получая огромное удовольствие.

Четырехмесячная Манеж делает свои первые открытия - мир имеет вкус молока и света. Мир входит в тебя через рот и глаза Правда, иногда мир отлучается, и его заменяет темнота. Манеж всматривается в темноту, не закрывая глаз. Она ждет. Она наделена даром ожидания, умением ждать. Она догадывается, что темнота - это лишь часть времени, что темнота временна, а время идет, не так ли? Иногда время становится чем-то,

что нельзя назвать временем, чем-то вечным или, по крайней мере, спокойным (во времени нет ничего спокойного), чем-то светлым и белым молоком и светом.

Как дела, Ариана? Малышка не мешает вам спать по ночам? Если вы устали, несколько месяцев можете не приходить убирать квартиру, я вам все равно буду платить. Нет-нет, месье Гомез. Совсем нет. Я даже сама удивляюсь. Ведь я прочитала много книг на эту тему: Режину Перну, Франсуазу Дольто. А еще я наблюдала за молодыми мамами в городских парках. Я умею читать между строк и могу услышать то, что не было сказано. Раньше я считала, что маленькие дети - это чудовища. Естественно, никакая мать не осмелится такое сказать, Но я читала, я видела, я предчувствовала: крики и плач через каждые три часа. Тревожные, разбитые, бессонные ночи. Я готовилась к тому, что так будет с Гийомом, то есть с Манеж. Но ничего подобного. Я сплю еще спокойнее, чем прежде. Даже можно подумать, что этот малыш меня охраняет и заботится о моем сне.

Месье Гомез улыбается. Он наливает себе второй бокал порто. Месье Гомеза охватывает ностальгия. Он совсем не прочь стать ребенком Арианы Месье Гомез пускается разглагольствовать. Месье Гомез возвращается к истокам своей грусти: он не знал своей матери. Она родила, как говорится, "под знаком икс". Месье Гомез родился от икс. Икс - это мама месье Гомеза. В сердце месье Гомеза живет уравнение, решить которое он не может: X - это его мать, У - его отец. Что получится, если X прибавить к У? Получится месье Гомез, специалист по финансам, прогнозам и балансам. Он щелкает как орешки любые расчеты, кроме этого грустного уравнения, достойного всеобщего сожаления; и жизнь месье Гомеза - кроме тех моментов, когда он слушает Ариану - сплошное сожаление: X плюс У равно никто.

Месье Гомез на мгновение забывает об уравнениях его работы и его рождения. Он щекочет пухлый подбородок Манеж, а она смотрит на него своими совершенно круглыми глазами. Днем и ночью Манеж смотрит. Прошло несколько месяцев, прежде чем Ариана заметила: Манеж никогда не закрывает глаза. Никогда? - Никогда.

Когда Манеж впервые увидела свою мать летающей, ей было девять месяцев. Она знакомится с карликовыми помидорами, а Ариана на скамейке возле окна читает газету. Манеж попадает в джунгли. Она меньше, чем колышки для помидоров или подпорки для фасоли. Но в джунглях она ничего не боится. В мире есть вещи, которые колют, режут и щипают. Но нет ничего, что могло бы испугать эти два постоянно - днем и ночью - открытых глаза. Она движется по джунглям в сопровождении покорного и безропотного Рембрандта. Она жует стебель петрушки, глотает божью коровку. Проходит час. Один час для малыша как десять лет для взрослого. Примерно. Манеж задела колючие кусты, растущие в глубине сада, около стены. Колючки делают немного больно и сильно раздражают, Раздраженная, Манеж поворачивается, возвращается к дому и застает Ариану заснув-шей, парящей над крышей. И тут же делает про себя вывод о матерях вообще. Меня зовут Манеж, мне девять месяцев, и я кое о чем думаю, но не умею еще об этом сказать. Войдите в мою голову. Мой мозг сложен в восемь раз как хлопчатобумажная скатерть. В восемь или даже в шестнадцать раз. Разложите скатерть - вот моя мысль в девять месяцев: с одной стороны, божьи коровки невкусные. С другой стороны, колючие кусты обжигают. Наконец, матери летают. Короче говоря, ничего особенного, совершенно обыкновенные вещи. В этом мире нет ничего, кроме естественного. Или, если хотите, - и это одно и то же - в этом мире нет ничего, кроме чудес.

Странно, Ариана, что эта девочка никогда не закрывает глаза. Я бы хотел, чтобы она была совершенно здорова, но ваша беспечность меня тревожит. Вы должны проконсультироваться с врачом. Я очень близко знаком с одним врачом. По понедельникам мы играем с ним в теннис. Сходите к нему от моего имени. Его зовут Морандус, - да, я знаю, некоторые имена не идут носящим их людям, а некоторые им подходят даже слишком.

Месье Люсьеи решил, наконец, поговорить с Арианой. Судьба Манеж его особо не занимает, но вот уже несколько дней ребенок устраивает изрядный беспорядок в его коллекции оловянных солдатиков. Ариане забавно его слушать. В конечном итоге, все дети такие же как ее собственный ребенок: их большие глаза открыты навстречу невероятной жизни. Очень трудно выдержать пристальный взгляд совсем маленького ребенка - это как если бы Бог стоял перед вами и без стеснения смотрел на вас в упор, сосредоточенно, внимательно, будто удивленный тем, что видит вас здесь. Манеж немного перестаралась, вот и все. Она смотрит на мир чуть с большим вниманием, чем остальные дети. Решено, месье Люсьеи, я схожу к вашему врачу, хотя, на самом деле, не о чем беспокоиться: моя малютка растет нормально. Она хватает Ваших оловянных солдатиков, как это делал бы любой ребенок в мире. Ведь олово прочное? Более прочное, чем африканские фетиши мадам Карл: вчера Манеж отломала половой член одной деревянной статуэтки. Мадам Карл еще этого не заметила, и я хотела спросить, месье Люсьеи, нет ли у вас хорошего клея, чтобы приделать статуэтке этот крохотный кусочек дерева, придающий ей такое очарование?

Детей окружают два типа людей. Те, кто занимается ими, и те, кто их не выносит. Порой это одни и те же люди. Морандус, педиатр, испытывает отвращение к детям. Еще большее отвращение он испытывает к матерям и к их безумной манере возводить вокруг ребенка почти непробиваемую стену, непробиваемую даже для педиатра, у которого за спиной восемь лет образования и который, уж наверное, знает, каким образом функционирует такая вещь как ребенок. Ариана входит в кабинет Морандуеа. Она не произнесла ни единого слова, и это сразу погасило его раздражение. Ариана не такая мать как остальные. Она не возводит стен. Манеж смотрит педиатру прямо в глаза и произносит свои первые в жизни слова: "Морандус, машина, бум". Эти три слова восхищают Ариану и вызывают улыбку у врача. Восхищенные, они улыбаются. Они ничего не услышали, ничего не поняли, - а назавтра, после обеда, Морандус погибает в автомобильной катастрофе. Морандус, машина, бум. Случайность. Будем считать, что это была просто случайность.