Мидвичские кукушки - Джон Уиндем

Портрет Антеи (нынешней миссис Зеллаби, номер три) стоял на главном предмете в комнате – большом, обитом кожей, письменном столе, за которым Зеллаби создавал свои труды.

Разглядывая книги, Алан подумал о том, не выбрал ли он слишком неподходящее время для визита – судя по всему, именно сейчас Зеллаби вынашивал замысел очередного произведения, чем и объяснялась его некоторая рассеянность.

«О, он всегда такой, когда что-то обдумывает, – объясняла Феррелин. – Он словно отключается. Иной раз уйдет на прогулку и забредет так далеко, что сам не может понять, где находится, и звонит нам, чтобы приехали за ним на машине… ну и так далее. Немного утомительно, но все приходит в норму, как только он начинает писать. Тогда надо только следить, чтобы он вовремя поел и все такое».

Обстановку комнаты – удобные кресла, приятное освещение, толстый ковер – Алан воспринял как практическое воплощение взглядов ее хозяина на безмятежную жизнь. Он вспомнил, что в книге «Пока мы живы» – единственной книге Зеллаби, которую он читал, – автор расценивал и аскетизм, и неумеренность как проявления неприспособленности к жизни. Алан помнил, что книга была интересная, но довольно мрачная; автор не слишком полагался на то, что новые поколения, как правило, и динамичнее, и дальновиднее своих предков.

Наконец музыка стихла. Зеллаби, нажав кнопку в подлокотнике кресла, выключил проигрыватель, открыл глаза и взглянул на Алана.

– Надеюсь, вы меня извините, – сказал он. – Мне кажется, что музыку Баха нельзя прерывать. Кроме того, – добавил он, поглядев на проигрыватель, – мы никак не можем окончательно привыкнуть к этим новшествам. Становится ли искусство музыканта менее достойным уважения оттого лишь, что он не каждый раз исполняет свою музыку сам? Что есть вежливость? Должен ли я считаться с вами, или вы со мной, или мы оба должны считаться с гением – пусть даже гением из вторых рук? Никто нам этого не скажет, и мы никогда этого не узнаем. Мир книжного этикета рассыпался в прах еще в конце прошлого века, и с тех пор нет правил, которых стоило бы придерживаться, имея дело со всеми этими новыми изобретениями. Нет даже правил, которые личность могла бы нарушить, что само по себе является ударом по свободе. Довольно грустно, вам не кажется?

– Да, – сказал Алан, – я…

– Хотя имейте в виду, – продолжал Зеллаби, – даже само существование подобной проблемы всерьез не воспринимается. Истинное дитя нынешнего века мало интересуется серьезным изучением этих новшеств, оно просто хватает их, как только они появляются. И только когда мы сталкиваемся с чем-то действительно крупным, то начинаем осознавать проблемы, которое оно создает для общества, а потом, вместо того чтобы искать компромисс, начинаем требовать простого, но невозможного выхода – закрыть открытие, запретить, – как это было с атомной бомбой.

– Согласен. Я только…

Мистеру Зеллаби ответ Алана показался недостаточно пылким.

– Пока вы молоды, – понимающе сказал он, – беззаботны, не думаете о будущем, до тех пор в жизни есть нечто романтическое. Но, согласитесь, в нашем сложном мире это не лучший образ мыслей. К счастью, мы на Западе все еще сохраняем скелет традиционной этики, но уже появляются признаки того, что старым костям становится все труднее нести бремя новых знаний, вам не кажется?

Алан собрался с духом и, вспомнив, как всегда путался в паутине рассуждений Зеллаби, решил действовать в лоб.

– В данный момент, сэр, я хотел поговорить с вами на несколько иную тему, – сказал он.

Обычно, когда Зеллаби замечал, что его мысли вслух прерывают, он пытался вернуть их в прежнее русло. Теперь же он оставил дальнейшие рассуждения об этическом скелете и спросил:

– Ну конечно, друг мой. Конечно. Что такое?

– Это… ну, в общем, это насчет Феррелин, сэр.

– Феррелин? Ах да. Боюсь, она уехала в Лондон на пару дней, навестить мать. Завтра она вернется.

– Э… она уже вернулась, мистер Зеллаби.

– В самом деле? – воскликнул Зеллаби. Он задумался. – Да, вы правы. Она обедала с нами. Ведь и вы тоже! – добавил он с торжествующим видом.

– Да, – сказал Алан и, решив не упускать возможности, начал выкладывать припасенные новости, с сожалением сознавая, что ни одной из заранее заготовленных фраз у него в голове не осталось. Зеллаби терпеливо слушал, пока Алан наконец не сказал в заключение:

– Так что надеюсь, сэр, вы не будете возражать, если мы официально объявим о нашей помолвке.

Глаза Зеллаби слегка округлились.

– Мой дорогой друг, вы меня переоцениваете. Феррелин – девушка здравомыслящая, и я не сомневаюсь, что в настоящий момент она и ее мать знают о вас все, и вместе они пришли к хорошо обдуманному решению.

– Но я никогда не встречался с миссис Холдер, – возразил Алан.

– А если бы встретились, дела бы пошли быстрее. Джейн – прекрасный организатор, – сказал Зеллаби, с благожелательным видом рассматривая одну из картин над камином. Затем он встал.

– Ну что ж, вы прекрасно справились со своей ролью; пожалуй, я тоже должен поступать так, как считает Феррелин. Вас не затруднит пригласить всех к столу, пока я достаю бутылку?

Через несколько минут, сидя за столом в обществе жены, дочери и будущего зятя, Зеллаби поднял бокал.

– Я предлагаю выпить, – объявил он, – за соединение любящих сердец. Институт брака, в том виде, в котором его провозглашают церковь и государство, демонстрирует унылый, механистический подход к взаимоотношениям партнеров – почти как во времена Ноя. Однако дух человеческий крепок, и очень часто среди скучной прозы жизни остается место для любви. Так давайте же будем надеяться…

– Папа, – перебила его Феррелин, – уже одиннадцатый час, а Алану нужно вовремя вернуться в часть, иначе его могут не то уволить со службы, не то еще что-то. Все, что ты должен сказать: «Желаю вам счастья и долгой жизни»…

– О, – сказал Зеллаби. – Ты уверена, что этого достаточно? Уж очень коротко. Но если ты так считаешь, то пожалуйста. От всего сердца желаю вам счастья и долгой жизни.

Алан поставил на стол пустой бокал.

– К сожалению, Феррелин права, сэр. Мне пора, – сказал он.

Зеллаби сочувственно кивнул.

– Вам, наверное, сейчас нелегко. Долго вам еще служить?

Алан ответил, что надеется демобилизоваться месяца через три. Зеллаби снова кивнул.

– Полагаю, армейский опыт вам пригодится. Иногда я жалею, что сам не служил. В первую войну был слишком молод, во время второй перебирал бумажки в министерстве информации. Честно говоря, я предпочел бы более активный род войск. Ну что ж, спокойной ночи, друг мой… – Он вдруг замолчал, захваченный внезапной мыслью. – Дорогой мой, мы все зовем вас Алан, но я, боюсь, не знаю вашего полного имени. Наверное, стоит исправить эту оплошность.