Всё начиналось в юности - Николай Борисович Башмаков

проведения каких-либо общих мероприятий. В остальное время хозяином в роте был сержант.

Капитан Герман Фоменко подобрал коллектив сержантов из земляков-москвичей. Подробно раскрывать законы землячества нет нужды. Но о землячестве москвичей нужно сказать особо.

В армии во все времена москвичей недолюбливали. За их заносчивость, высокомерие, снобизм. "Я из столицы. А ты откуда? Из Тмутаракани?" Этому есть вполне логичное объяснение. Мегаполис портит людей с детства. В столице всегда существует более сильное расслоение общества, чем на периферии. Любой ребёнок из простой семьи (а именно из таких семей, прежде всего, идут ребята в армию) с раннего возраста видит высокомерие, заносчивость и презрительное отношение отпрысков элиты к выходцам из низших слоёв. Видит он разницу и в материальном положении. Под воздействием этих наблюдений у него формируется комплекс обид, неудовлетворённость своим положением и озлобленность.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что, попадая в воинский коллектив, многие из москвичей вольно или невольно начинают вести себя по отношению к ребятам из глубинки как к "низшему" сословию. Столичное происхождение рассматривается ими как принадлежность к высшему обществу. В результате комплекс накопленных обид выплёскивается на ни в чём не повинных ребят с периферии.

Ещё хуже обстоит дело, если столичный снобизм подкрепляется властью. Любой солдат виноват перед сержантом-москвичом уже тем, что его угораздило родиться за пределами МКАДа. И наоборот, даже если ты полное ничтожество, будешь жить беспечально, если сержант-москвич твой земляк.

В учебной роте капитана Фоменко, в которую неблагосклонная фортуна определила нашего героя, верховодили москвичи.

*

С первых дней пребывания в учебке Димка подружился с уральским пареньком Толиком Кашиным.

Курносый, светловолосый, коренастый и крепкий – вот первое Димкино впечатление в момент их знакомства в гарнизонной бане, где им пришлось смывать "гражданскую грязь и цивильные грехи".

Толик оказался физически развитым, расторопным и сообразительным хлопцем, но главная особенность его характера не позволяла ему быть в числе лидеров. Он был на удивление добрым. Добрым по отношению ко всем. Именно про таких говорят: "Он и мухи не обидит".

Его простота, прямодушие и нежелание с кем-либо конфликтовать истолковывались окружающими как безволие и слабохарактерность. Поэтому на его добрые порывы эгоистичные сослуживцы отвечали чаще всего насмешками и оскорблениями, на которые Толик, казалось, совершенно не обижался. Только познакомившись с ним поближе, Димка увидел, как сильно переживает тот любую несправедливость. Для деревенского паренька, выросшего в доброжелательной среде, был противоестественным сам факт, когда человек на доброту отвечал грубостью и оскорблением.

Но всё это было у парня глубоко в душе. Внешне Толик своего недовольства ничем не проявлял. Наоборот, на любую грубость он выказывал доброжелательность, а любую конфликтную ситуацию всегда стремился погасить какой-нибудь шуткой или поговоркой. Об этой его особенности нужно сказать особо.

Толик к месту, а иногда и не к месту, сыпал пословицами, прибаутками и поговорками. Подобной "болезнью" страдал учитель труда в их сельской школе. Память у Толика была цепкой, и он не просто перенял весь "репертуар", но и значительно превзошёл своего учителя. Он дословно запоминал любые услышанные или прочитанные поговорки, пословицы, прибаутки, типовые шутки и в подходящей ситуации вставлял их в свою речь.

Всё это способствовало тому, что очень скоро в казарме к Толику стали относиться как к шуту. Его обижали все, он не обижал никого. Ну, разве что намёком или ехидной репликой. Но на шутов за это не обижаются.

Он и прозвище, почти обязательный атрибут в любом мужском коллективе, получил соответствующее. На первом же построении, когда спросили его фамилию, Толик заволновался и заикаясь произнёс: "курсант Ка… Кашин!" За что моментально стал именоваться "Какашиным", а в дальнейшем ещё проще "Какашей".

Только те, кто относился к курсанту Кашину по-доброму, звали его просто по имени.

Димка был один из немногих, кто за доброту платил пареньку добром, но и относился к нему с уважением. Поэтому очень скоро они стали настоящими друзьями. Ребята учились в одном отделении, спали на соседних койках, у них была общая тумбочка. Они часто беседовали по душам и помогали друг другу. Неудивительно, что первый серьёзный конфликт у Димки произошёл, когда он вступился за Толика.

*

Фактическим вожаком в сержантской "стае" был заместитель командира взвода сержант Рябов.

Крупный, на полголовы выше Димки, рыхловатый и флегматичный он внушал "уважение" новобранцам не столько силой, сколько массой своего тела и злобным характером. Его побаивались все, даже заместители командиров других взводов, которые по рангу были наравне с ним. Рябов – основная опора старшины роты и самого ротного.

Для курсантов Рябов был опасен не только тем, что мог, как и другие сержанты, за любую провинность объявить наряд, заставить шестерить или выполнять дурацкие "приказания", чтобы посмешить "дедушек". Он мог дать в зубы и даже поколотить так, чтобы после этого не оставалось синяков. Особенно любил он покуражиться в комнате для курения, проще говоря, в курилке. Поиздеваться над "сосунками" на виду у многочисленных зрителей считалось особым шиком. Это подчёркивало: " я в казарме хозяин и никого и ничего не боюсь…"

Когда Толика "пригласили" в курилку, Димка пошёл с другом.

Толика заложил Лизуля. Хиленькому Шурику Лизулину повезло уродиться москвичом, потому он входил в сержантское землячество. Однако природных данных и личных качеств его хватало лишь на то, чтобы шестерить в ротной "элите", да регулярно "закладывать" сослуживцев, "нарушающих" установленный в подразделении порядок.

Допрос и суд над Толиком производился в лучших традициях казарменной дедовщины. Его вполне можно было зафиксировать в форме стенограммы. В роли следователя, прокурора и судьи выступал сержант Рябов.

– Ну, Какаша, расскажи нам, что ты говорил обо мне сегодня в столовой?

Толик делает удивлённое лицо.

– Я?! Про вас, товарищ сержант, я ничего не говорил…

– А про кого говорил? Кого ты обозвал холуём?

– Холуём я никого не называл… Сказал только Лизуле поговорку…

– И что ты сказал? Повтори.

– Ну… сказал: за медный пятак и этак, и так, а уж за полтину – дугою спину…

– А ты знаешь, что Лизуля мой друг?

– Знаю…

– Вот, чтобы ты про моих друзей не распускал язык, прими упор и отожмись двадцать раз… Лизуля, считай.

Толик безропотно принимает упор лёжа и начинает отжиматься. Лизулин считает. Присутствующие хихикают. Димка смотрит без тени улыбки и ждёт, что будет дальше. Толик заканчивает упражнение, допрос продолжается.

– Ну, а кого ты вчера на поверке назвал ослом? Что ты сказал про старшину?

– Осёл и в Киеве конём не станет…, но это не про старшину… – с робостью выдавливает признание Толик.

– О-о-о! Это оскорбление старшего прапорщика. За это нужно наказывать.

Рябов