Суперинтендант и его заботы - Анна Викторовна Дашевская

– Тогда прошу вас следовать за мной.

В кабинете хозяин прошёлся пару раз, переложил на столе какие-то предметы, поправил картину, и без того висевшую ровно… Словом, он суетился. С некоторым изумлением Лавиния наблюдала за этим процессом и понимала, что Гвискарди нервничает.

– Что случилось, монсиньор? – наконец спросила она. – Расскажите, и мы вместе подумаем, как разрешить ситуацию.

– Видите ли, госпожа коммандер, у меня есть племянница.

– Это случается довольно часто.

– Любимая племянница, понимаете? Я… э-э-э… не афишировал это обстоятельство, так что о Лауре никто не знает.

– Понимаю.

«Конечно-конечно, неучтённая девица завелась в семействе Гвискарди! – иронизировала Лавиния про себя. – Да это ж золотой запас семьи! Её можно выгодно продать… то есть, выдать замуж с большой пользой для клана. Говорите. Говорите, монсиньор, в чём проблема-то?»

– И в чём же проблема? – спросила она вслух, когда молчание стало давить.

Гвискарди вздохнул.

– Девочка вбила себе в голову, что она хочет идти на оперную сцену.

– Так что, у неё нет голоса?

– Есть! У Лауры дивное меццо-сопрано, за партию Розины она получила первую премию Наумбурговского конкурса.

– Прекрасно, я за Лауру очень рада. Тогда каков вопрос? Монсиньор, если вы не расскажете мне, в чём дело, я не смогу помочь!

Длинно вздохнув, Гвискарди выдавил:

– Она хочет петь здесь, в Венеции. В театре «La Fenice».

– И что? Знаменитая сцена, множество великих опер здесь ставили, – госпожа Редфилд начала сердиться. – Хорошо, пойдём другим путём. Вы подумайте, монсиньор, и дайте мне знать. Если моя помощь всё ещё нужна – напишите на бумаге, в чём именно, и отправьте с курьером, адрес вам известен!

Она попыталась встать, но её остановил серьёзный голос Гвискарди:

– В театре что-то происходит, и мне это очень не нравится. И не только мне. За последние полгода от выступлений в «Ла Фениче» отказались несколько исполнителей из первой десятки, в том числе великий Оттоленги. А его спектакли на этой сцене были запланированы ещё три года назад!

– И что, без объяснения причин отказались?

– Ну, нет, конечно! – усмехнулся монсиньор. – Кто ж захочет платить бешеную неустойку? Карл Оттоленги лёг на срочную операцию, Еве Ковальской запрещены путешествия и всяческие волнения в связи с беременностью… У всех исключительно серьёзные обстоятельства, никто не говорит вслух, что под сводами «Ла Фениче» неспокойно.

– А слухи ходят… – кивнула Лавиния. – Знакомо.

– Именно так. Поэтому я хотел попросить вас потратить пару дней и изучить этот вопрос. Если вы скажете, что можно не волноваться, Лаура начнёт репетировать партию Амнерис.

Тут госпожа Редфилд несколько напряглась.

– Пару дней? – она разумно не стала говорить, что у неё в запасе есть неделя. – Вы считаете, я приду в зрительный зал и сразу увижу, что там не так? А если я скажу, что всё в порядке, а окажется, что чего-то мне не удалось увидеть?

– Никаких претензий! Ни в каком случае! – архиепископ замахал пухлыми ладошками. – Просто, если вы сочтёте, что опасности нет, это куда достовернее любых других свидетельств.

– Лесть, особенно грубая – лучший путь к сердцу любого разумного. Хорошо, я этим займусь.

– Спасибо, госпожа коммандер! Сегодня в три вас ждёт господин Кавальери, суперинтендант театра. Всё, что знает он, будет известно и вам. Если есть какие-то пожелания?..

– Нет. Пока нет, – задумчиво ответила Лавиния.

«Этот старый лис отлично знал, что я соглашусь, и заранее договорился в театре. Вот хитрец! – думала она, бредя по узким улочкам и заглядывая в витрины. – Суперинтендант, ну надо же! В Бритвальде так называют высокий чин в городской страже, а тут – директор театра. Смешно!»

На самом деле, смешно ей не было: как и всегда перед началом работы, госпожу Редфилд охватил некий азарт, предвкушение работы, то самое чувство гончей, ожидающей начала охоты.

Переулочек внезапно закончился, упёрся в облупленную штукатурку сплошной стены. Слева дорогу закрывал древний забор, вправо вёл тёмный узенький проход. Поколебавшись, Лавиния пошла направо; чувство направления подсказывало ей, что площадь Святого Марка где-то там, а опыт прогулок по Венеции ехидно напоминал, что идти, вполне возможно, надо совсем в другую сторону. Ещё поворот, и она буквально выскочила на небольшую площадь. Скромный колодец посередине, магазин игрушек, сырная лавка, закрытая траттория… Подняв глаза, она прочла на табличке «Campo alla Fava» и пробормотала:

– Хм, площадь бобов, забавно!

Опустила глаза от таблички и упёрлась взглядом в стеклянную дверь какой-то лавочки без названия и вывески. Там, за дверью, отлично видный в ярком солнечном свете, стоял человек в чёрной мантии и маске с длинным изогнутым клювом. Стоял и смотрел на Лавинию.

Она почувствовала себя незваной гостьей на этой площади…

Тряхнула головой, перевела взгляд и увидела в просвете между домами мраморного льва с раскрытой книгой, красный кирпич башни, зеленую остроугольную крышу – да ведь это же кампанила Сан-Марко, и она совсем недалеко.

Через десять минут госпожа Редфилд уже пила кофе с келимасом на террасе кафе «Квадри».

Господин суперинтендант оказался толстячком ростом с сидящую собаку, с обширной плешью, розовыми щечками и грустными глазами, окружёнными длинными густыми ресницами. Он стоял у входа в театр, смотрел на фланирующую публику, отвечал на приветствия – довольно частые и исключительно вежливые, отметила Лавиния. Понаблюдав ещё минут пять, она шагнула вперёд и улыбнулась. Как раз в этот момент на часах Гигантов колокол ударил в первый раз.

Переждав затихающие удары, Лавиния подошла к ступеням и поздоровалась.

– Синьора Редфилд, рад вас видеть, – толстяк поклонился. – Пойдёмте, прошу вас. Монсиньор велел показать вам театр, с чего желаете начать? Может быть, с кофе?

От кофе она решительно отказалась.

– Может быть, начнём мы с вашего кабинета? Вы мне расскажете, что именно насторожило монсиньора Гвискарди, а потом решим, что же нужно осмотреть.

Кабинет был невелик и страшно захламлён. Впрочем, беспорядок этот вроде бы имел определённую логику, во всяком случае, Лавиния сумела её предположить. Один из шкафов заполняли растрёпанными тетрадками и книгами, зачитанными буквально до дыр, во втором громоздились разноцветные стеклянные вазы, кубки и непонятные фигуры. Открытый стеллаж был забит свёрнутыми в рулон большими бумажными полотнищами, тоже разной степени растрёпанности, в них гостья предположила афиши. Письма и бумаги на столе были сложены в аккуратные стопки, поверх одной из них сладко спал серый кот.

– Бартоло, опять ты здесь! – всплеснул руками синьор Кавальери. – Простите, госпожа коммандер, сейчас я его…

– Да пусть спит, – отмахнулась она. – Мне не мешает нисколько.

– Прошу вас, садитесь.

Хозяин кабинета переложил со старинного деревянного кресла несколько папок, и Лавиния устроилась. Кресло было неудобным.

– Итак? – спросила она.

Кавальери поёрзал, вздохнул и начал рассказ.

За «La Fenice»,