Адептус Астартес: Омнибус. Том II (ЛП) - авторов Коллектив

— Вы — нет. — Тиро выглядела недовольной, ее губы сжались в тонкую линию. — Вы отправляетесь в Хельсрич вместе со своим полком. Ваш транспорт отбывает сегодня вечером. Весь Сто первый Стальной легион должен быть готов к отправлению в шесть часов.

Райкин помедлил. Шесть с половиной часов на то, чтобы погрузить три тысячи мужчин и женщин в тяжелые транспортные самолеты, челноки и гусеничные поезда. Весть из разряда самых дурных.

— Полковник Саррен будет в бешенстве.

— Полковнику Саррену придется принять этот приказ с учтивостью и священной преданностью своему долгу, майор. Вашему командиру нужно еще многому научить вас из этой области, как я вижу.

— Очень мило. А теперь скажите мне, почему все мы должны отправиться в Хельсрич. Я думал, что Инсан и его Сто двадцать первый полк намерены восседать на этой навозной куче.

— Сегодня утром полковник Инсан скончался от отказа аугментического сердца. Его заместитель рекомендовал Саррена, и генерал Куров согласился.

— Так старый пьяница наконец-то помер? Нечего было злоупотреблять самогоном. Ха! Вживил себе эти дорогущие имплантаты, а скопытился через полгода. Как мне это нравится! Просто очаровательно.

— Майор! Проявите хоть немного уважения!

Райкин нахмурился.

— Вы мне не нравитесь, — мрачно заявил он Тиро.

— Как это прискорбно, — отозвалась помощница генерала со столь же невеселой гримасой. — А еще назначили посредника во всех делах между Астартес и мобилизованным ополчением. — Она скривилась, будто съела что-то кислое и оно все еще оставалось на языке. — Так что… я отправлюсь с вами.

На мгновение между ними воцарилось некое взаимопонимание, хотя они не стали это озвучивать. В конце концов, они отправлены в одно и то же место. На пару секунд они встретились взглядами, и между ними почти расцвела основа для чего-то, отдаленно напоминающего дружбу.

Но была разрушена, когда Райкин отошел со словами:

— Но вы все еще мне не нравитесь.

— Улей Гадес не продержится и недели.

Человек, произнесший эти слова, очень стар и выглядит соответствующе. На ногах его держит только смесь из минимальной омолаживающей химической хирургии, грубых протезов, веры в Императора и неистовой ненависти к врагам человечества.

Мне он понравился сразу же, как только на нем сконцентрировался целеуказатель моего визора. В каждом его слове сквозили и набожность, и ненависть.

Ему не следует здесь быть, если принимать во внимание занимаемую им должность. Он простой комиссар Имперской Гвардии, и такая должность не удержит генералов, полковников, капитанов Астартес и магистров ордена в почтительном молчании, когда подойдет время тактического планирования. Но для людей в этом военном совете и для жителей Армагеддона он — Старик, герой Второй Войны, случившейся пятьдесят семь лет назад.

Не просто герой. Тот самый герой.

Его зовут Себастьян Яррик. Даже Астартес уважают это имя.

И когда он говорит, что разрушение улья Гадес — вопрос буквально нескольких дней, сотня имперских командующих, как людей, так и Астартес, прислушиваются к его словам.

И я один из них. Это будет моим первым боем в должности командира.

Комиссар Себастьян Яррик склонился над краем гололитического стола. Своей единственной рукой — от второй осталась лишь культя — он набирает координаты на числовой панели, и гололитическая проекция улья Гадес, нетерпеливо мерцая, расширяется, чтобы показать одновременно оба полушария планеты в самых мелких подробностях.

Старик, худой, словно высохший, с резкими чертами лица, изрезанного глубокими морщинами, и выступающими костями черепа, указывает на пятнышко, представляющее на карте улей Гадес и окружающие его пустоши.

— Шестьдесят лет назад, — произнес он, — враг потерпел поражение в Гадесе. Именно его защита позволила нам выиграть ту войну.

Присутствующие негромко выразили согласие. Голос комиссара плыл по внушительных размеров залу посредством парящих черепов-дронов, у которых вместо нижних челюстей были вмонтированы вокс-динамики.

Я окружен привычным гулом работающей силовой брони, а вот запахи и лица, встречающиеся со мной глазами, мне незнакомы. Слева от меня на почтительном расстоянии с изорванным бионикой лицом стоит Сет, магистр ордена Расчленителей, известный как Хранитель Гнева. Он источает запах священного оружейного масла, могущественная кровь его примарха течет под кожей, огрубевшей от солнца и дождей. От него исходит острый нездоровый запах рептилии, запах королей хладнокровных, что хищно крадутся по джунглям его родного мира. По бокам Сета стоят его офицеры, каждый с непокрытой головой и с лицом таким же иссеченным шрамами и обветренным, как и у их магистра. Войны последних десятилетий не пощадили их.

Слева от меня возвышается мой сеньор Хельбрехт, сверкающий черно-бронзовой боевой броней. Баярд, чемпион Императора, рядом с ним. Оба положили свои шлемы на стол, исказив ими края гололитического дисплея, и внимают древнему комиссару.

Я скрестил руки на груди и последовал их примеру.

— Почему? — спрашивает кто-то. Голос низкий, слишком низкий, чтобы принадлежать человеку, и разносится по всей палате без всякой помощи вокс-усилителей. Сотня присутствующих повернула головы, чтобы увидеть Астартес в яркой красно-оранжевой броне одного из младших орденов. Я его не знаю. Он выступает вперед и опирается костяшками пальцев на стол, уставившись на Яррика с расстояния почти в двадцать метров.

— Мы представляем брата-капитана Арамаса, — провозгласил имперский герольд со своего места рядом с Ярриком, поправляя голубую мантию, свое официальное облачение. Он трижды ударяет о землю посохом. — Командующий Ангелов Огня.

Арамас кивнул в благодарность и воззрился на Яррика немигающими глазами.

— Почему вождь зеленокожих с легкостью уничтожит величайшее поле битвы последней войны? Нет, нашим силам, напротив, следует всячески оберегать Гадес и быть готовыми защитить улей от самой мощной атаки.

Одобрительный шепот пронесся сквозь ряды собравшихся. Приободренный Арамас улыбается Яррику.

— Мы Избранные Императора, смертный. Мы его Ангелы Смерти. У нас столетия боевого опыта, если их сравнивать с твоими смертными командирами.

— Нет, — раздается вдруг другой голос, рычанием вырывающийся из вокса шлема.

Я замираю, когда герольд вновь трижды ударяет посохом.

— Мы представляем брата-капеллана Гримальда, — произносит он, — реклюзиарха Черных Храмовников.

Гримальд кивнул собравшимся. Люди и Астартес, более сотни, стояли вокруг громадного стола в переоборудованном зале, который прежде использовался для каких-нибудь унылых театральных представлений. Изобилие цветов, геральдической символики, разнообразных униформ, полковых знаков и экипировки. Генерал Куров стоял возле комиссара, едва ли не буквально опираясь на Старика.

— Ксеносы думают не так, как мы, — промолвил Гримальд. — Зеленокожие придут на Армагеддон не ради мести и не для того, чтобы обескровить нас за прошлые поражения. Они идут единственно ради радости насилия.

Яррик, похожий на скелет, обтянутый бледной плотью и одетый в темную форму, молча рассматривал рыцаря. Арамас ударил кулаком по столу и ткнул пальцем в сторону Храмовника. Мгновение, на которое воцарилась смертельная тишина, Гримальд размышлял, не стоит ли выхватить пистолет и убить наглеца прямо на месте.

— Тем весомее мое мнение! — почти прорычал Арамас.

— Отнюдь. Ты проверял то, что осталось от улья Гадес? Это руины. Там не за что биться, нечего защищать. Великий Враг знает это. И он знает, что имперские силы оставят там не более чем символическую защиту и отступят, чтобы защищать ульи, за которые стоит сражаться. Вот почему вождь орков скорее уничтожит Гадес с орбиты, чем станет его штурмовать.

— Мы не можем позволить этому улью пасть! Это символ решимости человечества! Со всем уважением, капеллан…

— Довольно, — произнес Яррик. — Сохраняйте спокойствие, брат-капитан Арамас. Гримальд говорил мудро.

Реклюзиарх склонил голову в знак признательности.

— Я не буду молчать по приказу смертного! — прорычал Арамас, но противостояние было не в его пользу. Яррик просто воззрился на капитана Астартес. Через несколько мгновений Арамас перевел глаза на гололитическое изображение окрестностей улья. Яррик же повернулся обратно к собравшимся, его человеческий глаз смотрел цепко и колюче, а аугментированный протез поворачивался в глазнице, словно фокусировался на лицах перед ним.