Тайный агент Её Величества. Книги 1-5 - Алла Игоревна Бегунова

Анджея оставалось стабильным, поскольку каждое утро вместо настоя ромашки Глафира потчевала его горячим чаем с медом и отваром белены черной. Оттого он испытывал страшную слабость во всем теле, его мучили головные боли, часто подступала тошнота.

Визиты к Кухарскому давались Аржановой нелегко. Она до сих пор не сказала ему о том, что чертежи, скорее всего, будут изъяты на квартире у Лафита Клаве вечером 30 октября, что разведывательная группа уйдет из Галаты той же ночью на лодке, что все они должны превратиться в мусульман. Всякий раз она собиралась говорить с ним об этом, но что-то ее удерживало. Она внимательно слушала его речи, ласково на него смотрела, улыбалась ему и… уходила, не проронив ни слова.

Возможно, на такое ее поведение влиял белый маг. Согласно предписанию доктора Жантиля, Гончаров и Глафира раз в два дня по вечерам растирали инженер-лейтенанта водкой и делали ему массаж. Из комнаты Кухарского колдун выходил с озабоченным видом, укоризненно качал головой и бормотал:

– Все это он врет!

Потом курская дворянка расспрашивала горничную, о чем говорили Гончаров и пан Анджей во время сеанса массажа. Верная служанка удивлялась и отвечала, что ничего не слышала. Вести какие-либо содержательные беседы, энергично работая руками и пристально следя за состоянием пациента, весьма затруднительно…

Между тем репетиции любительского спектакля по пьесе Мольера «Мизантроп» продолжались на квартире полковника артиллерии и «бальи» французской колонии. Первое действие Николь Дюллар, старательный режиссер-постановщик, уже признала готовым. Самодеятельная труппа перешла к работе над вторым действием. Оно разворачивалось в доме Селимены и состояло в выяснении отношений между главным героем Альцестом и его возлюбленной.

Верный своим жизненным принципам, Альцест сурово упрекал красавицу в излишней мягкости, любезности и кокетстве с представителями сильного пола. Селимена возражала: в нее влюбляются, в этом она не виновата, на самом деле ее сердце принадлежит только ему, Альцесту.

Лафит Клаве произносил три длиннейших монолога с истинной страстью. В его игре присутствовал злой сарказм и негодование обманутого человека. Особенно ему удавалось обличение предполагаемого соперника, некоего Клитандра, тоже посещавшего дом Селимены:

Чем мог он вас пленить, скажите не шутя?

Не на мизинце ли отделкою ногтя?

Иль, может быть, сразил вас вместе с высшим светом

Его парик своим золото-русым цветом?

Камзолы пышные смутили вас сперва?

Или бесчисленных оборок кружева?

Очаровали вас чудовищные банты?

Какие доблести, достоинства, таланты?

Дурацкий смех его и тоненький фальцет –

Затронуть сердце вам нашли они секрет?..

К сожалению, столь же сильных, эмоциональных выражений драматург Селимене не дал. Он как бы заранее предполагал, что женщины – существа ветреные, непостоянные, собственной воли не имеющие. Госпожа Дюллар долго искала рисунок поведения для Ванды Кухарской в данной сцене. Наконец она предложила курской дворянке сначала изобразить обиду, волнение, а потом броситься к Альцесту, то есть Лафиту Клаве, и положить ему руки на плечи, воскликнув:

Как в подозреньях ваших вы несправедливы!

Но, кажется, давно б сообразить могли вы:

Он обещал помочь мне выиграть процесс,

Есть связи у него, и он имеет вес…

Сперва выполнять пожелание режиссера-постановщика Аржанова отказалась. Она находила этот жест неприличным, вульгарным, не свойственным ее героине. Она стеснялась подходить так близко к неженатому мужчине. Французы начали ее уговаривать, убеждать, что на сцене это можно сделать, подобное объяснение понравится зрителям, оно выглядит пикантно. Сам Лафит Клаве, склонившись к застенчивой молодой польке, прошептал ей на ухо, что однажды они уже обнимались. Анастасия даже отшатнулась от него в испуге и спросила недоверчиво:

– Где, господин майор?

– В крепости Румели Хисары, на лестнице.

– Но там нас никто не видел!

– Пожалуйста, Ванда, – попросил он. – Не останавливайте репетицию. Времени до праздника осталось совсем немного…

Повторив три раза объяснение Альцеста и Селимены, они перешли к следующему «явлению». Тут в дом красавицы приходила целая компания, то есть почти половина действующих лиц пьесы: Клитандр, уже отрекомендованный зрителям, которого, кстати говоря, довольно убедительно играл инженер-капитан Клод Мариотти, затем – Филинт, Акаст и Элианта. Судя по тексту произведения, все они принадлежали к придворным короля Людовика XIV и тотчас принимались сплетничать, а именно: злобно обсуждать других придворных – Клеонта, Тимандра, Дамиса и некую Белизу. Пожалуй, Альцест был прав, обвиняя высший свет в лицемерии и двурушничестве.

Эта трудная сцена никак не давалась актерам-любителям. Здесь стихотворные монологи, правда, не очень длинные, чередовались с рифмованными репликами, состоящими из 10–15 слов. Произносить их требовалось в одном темпе, быстро и энергично, создавая впечатление живого разговора. Но кто-то еще не до конца выучил роль, кто-то, увлекшись общим действием, забывал о своем выступлении, кто-то говорил слишком громко, кто-то – слишком тихо, кто-то, зная слова, тем не менее не выдерживал тональности эпизода, заданного режиссером-постановщиком.

Около пяти часов вечера Николь Дюллар, окончательно утомившись, объявила о прекращении репетиции и, как обычно, предложила ее участникам чай с лимоном и бисквитами. Бесспорно, в пьесе господина Мольера присутствовала великая театральная магия. Чтобы проникнуть в ее тайну, людям, делающим первые шаги в творчестве, необходимо время. Так что за чаем они все снова говорили о своих персонажах. Подавая Аржановой ее легкое осеннее пальто в прихожей, Лафит Клаве спросил, помнит ли она о его приглашении, ведь сегодня – 30 октября.

– Да, конечно, господин майор, – Анастасия ему улыбнулась. – Я приду часам к семи, если не возражаете. У меня есть маленький домашний подарок…

Конечно, Флора тщательно готовилась к этому визиту.

Вещи, нужные в дорогу, они разложили по хурджинам. Вещи, оставляемые здесь, – по сундукам, саквояжам, баулам, в которых прорубили стенки, поскольку намеревались их утопить в Босфоре. Все оружие почистили, проверили и смазали, огнестрельное – зарядили. Запас провизии, состоявший из пшеничных лепешек, кругов овечьего сыра и вяленого мяса, поместили в полотняные торбы с длинными перевязями, которые можно было нести на плече.

Глафира к возвращению барыни с репетиции отгладила кремовое платье и разложила его детали – широкую юбку и корсаж с рукавами до локтя – на креслах в гостиной. Лионский шелк тускло поблескивал в наступающих сумерках. Но даже серые тени в комнате, окнами выходящей на запад, не могли скрыть красоту этого одеяния.

Кухарский, коему горничная не давала напитка с беленой черной уже два дня, почувствовал себя гораздо лучше. Камердинер Ян, шнырявший по всему дому, доложил своему господину, что русские явно готовятся к какому-то новому действию. Польский дворянин вышел из спальни в халате и с повязкой на голове, но вид имел боевой и к Аржановой пристал с расспросами. Она отмахнулась от него, сказав, что сначала должна переодеться.

Через полчаса он увидел ее в роскошном кремовом платье, в длинных перчатках того же тона, с кремовым веером, расшитым коричневыми и желтыми узорами в китайском стиле. Пан Анджей, не лишенный остроумия, всегда называл этот наряд «любезной сестрицы» охотничьим. На кого сегодня вечером будет охоться несравненная княгиня Мещерская?

– На инженер-майора Клаве, – ответила она, придирчиво оглядывая себя в зеркале.

– Разве он не придет сюда? – спросил Кухарский.

– Придет, – солгала она. – Но позже. Готовьтесь проверять чертежи.

– Значит, план, предложенный мною, близок к осуществлению?

– Да, конечно, дорогой брат.

– Желаю удачи, ваше сиятельство! – он поклонился ей.

– Вот именно – удачи…

Вместе с Анастасией, уже надевшей накидку из собольего меха, в прихожей стояли корнет Чернозуб и Сергей Гончаров. Казак Полтавской губернии держал в руках корзину. В ней находились два свежеиспеченных пирога, больших, толстых, жирных, но с разными начинками – мясной и ягодной, – а также два фаянсовых вместительных кувшина с разного цвета крышками, голубой и бежевой. В одном плескался «сонный эликсир» для слуг француза, в другом – обычная сливовая наливка. Его-то и следовало оставить на квартире Лафита Клаве, но первый – обязательно унести с собой.

Белому магу, опять одетому в лакейскую ливрею и перчатки, курская дворянка поручила нести за собой коробку с подарками. Это были восковые цветы в крохотной вазе и фарфоровая куколка величиной не более пятнадцати сантиметров в кружевном платье. Лафит Клаве описывал Ванде Кухарской свою покойную возлюбленную, и по этим описаниям куколка напоминала Луизу: светлые вьющиеся волосы до плеч, голубые глаза, идеально правильные черты лица. Кроме того, в коробке стояли две одинаковые небольшие граненые фляжки с коньяком. Их горлышки украшали бантики из шелкового шнура.