Олух Царя Небесного - Вильгельм Дихтер

Со стороны солнца появился Адам и, шлепая сандалиями, поднялся по ступенькам на веранду. Он был одного роста со мной, но гораздо сильнее. Таким, наверно, год или два назад был Густек. Я слез с кресла, и мы пошли в глубь сада среди желтых, красных и почти черных роз.

— Почему у тебя немецкая фамилия? — спросил Адам.

На фамилию, которую я себе присвоил, у меня пока не было прав. Михал сказал, что мы это оформим в суде, когда мне исполнится восемнадцать. Он хотел, чтобы я поменял также имя. «Витольд лучше звучит».

— Это мой второй отец, — сказал я Адаму.

— А имя?

— Имя мое.

Вдоль дорожки в теплицу росли лилии с голубовато-желтыми цветами и длинными острыми листьями, о которые можно было порезаться.

— А что случилось с твоим отцом?

— В него попала бомба с «кукурузника».

— Здесь они тоже летали.

Мать не вспоминала отца. Один только раз достала из сумочки его фотографию.

«Помнишь?» — спросила она.

Я молчал.

Среди низкорослых яблонь, вишен и черешен стояла теплица. На пугале звенели жестяные банки из-под американских консервов. Черные жирные грядки тянулись вплоть до высоких деревьев, среди которых петляла проволочная ограда. Из ржавых труб брызгала вода, капельками падая на овощи. Мать, когда резала большие капустные кочаны или чистила кольраби, давала мне кусочек, и я грыз его как яблоко. Из теплицы вышел садовник.

— Тебя мама прислала? Что-нибудь нужно?

— Нет.

Далеко за фасолью, вьющейся по привязанным к палочкам веревкам, за оранжевыми тыквами, за зелеными перьями лука, за стеной сирени, начинавшейся там, где кончались деревья, — далеко за всем этим высилась громадная дистилляционная башня нефтезавода.

— Пошли в кино, — предложил я. — На «Профессора Вильчура»[53].

— Я его видел до войны, — вспомнил садовник.

— «Вильчур» уже не идет, — сказал Адам. — Сейчас «Чапаев».

Вдоль нефтяных резервуаров мы дошли до железнодорожной станции и свернули налево, в сторону Кракова. По краям проходящего через центр Тшебини шоссе были тротуары. Справа высились рыжие цеха металлургического завода с батареей дымящихся труб. Клубы белого дыма сливались и плыли по небу. Завод отделяла от улицы ограда с большими воротами; в воротах была маленькая калитка, через которую входили и выходили люди.

Директором металлургического завода был пан Пежинка, который иногда играл со мной в шахматы на железном столике у нас в саду. Медлительный и толстый, он осторожно передвигал фигуры из слоновой кости. Еще недавно пан Пежинка был простым рабочим. Говорил, что за свою жизнь побросал в печь столько угля, что им можно было бы завалить весь наш сад.

Мать приносила тарелку с бутербродами.

«А где ваша жена?» — спрашивала.

«Платья у ней нету. Одни лохмотья».

Мать поставила тарелку около шахматной доски и подняла вверх палец.

«Знаете, сколько зарабатывал директор нефтезавода перед войной?»

«Нет».

«Пятнадцать тысяч! Сейчас мой муж получает столько же».

Оба рассмеялись.

За металлургическим заводом находилась «Гумовня», директором которой был Кароль Акерман — бледный, элегантный, на голову выше Михала.

«Это его последние недели в Тшебини, — сказал Михал. — После референдума[54] он переходит в министерство».

«Он моложе тебя…» — вздохнула мать.

«Чем ты недовольна?» — рассердился Михал.

«Мне не с кем слова сказать».

Однажды я видел, как пан Акерман выбежал из «Гумовни» и вскочил в «виллис», где сидел солдат с ППШ. За Михалом тоже приезжал «виллис». Потом позвонили с поста, что пан директор не вернулся ночевать. Мать ходила от окна к окну и кричала, что этого не выдержит.

Отец Акермана был часовщиком. Когда-то к нему приезжали клиенты со всего повета[55], теперь же он чинил часы только своим знакомым. У него была седая борода, на голове — фиолетовая ермолка. В его мастерской около кинотеатра мы не раз ждали, пока он кончит молиться за ширмой и выйдет к нам. Мать с «омегой» Михала в руке низко кланялась. Старый Акерман обнимал ее и целовал в голову, а меня гладил сухой теплой ладонью. С матерью он говорил по-еврейски, она отвечала ему по-немецки. Уходя, оглядывалась, нет ли кого поблизости: «Он сказал, что его сын и Михал — ненормальные! Надо уносить ноги из этой страны!»

Вдоль краковского шоссе слева до самого кинотеатра тянулись сломанные заборы и пустые участки. Со стороны металлургического завода приближался грузовик со шлаком, от которого воняло серой. Под паровым котлом тлели угли. Тарахтел мотор. Неторопливо крутились литые колеса с толстыми спицами. Грузовик с устрашающим ревом обогнала «декавка», оставив за собой полосу дыма. Из-за поворота на Краков выскочили, один за другим, два автомобиля. Блеснул черный лак, в окнах отразилось солнце. Машины бесшумно помчались в направлении Катовице. Мы смотрели им вслед, пока возле станции они не скрылись из виду.

— Американские!

Очередь мальчишек перед кассой быстро продвигалась вперед. Мы припустили бегом, чтобы не сидеть под экраном. Адам шлепал сандалиями брата, которые были ему велики. Послеполуденное солнце вспыхивало у него в волосах.

Мы вошли в зал.

Свет погасили, только над закрытыми дверями горели красные лампочки. Зал пересек яркий луч, в котором клубилась пыль. С минуту по экрану плясали разной формы пятна и полоски; потом загремели барабаны и затрепетали черные флажки с черепами. Белые офицеры в безупречно чистых мундирах и перчатках пошли в атаку. Маленькие барабанщики били в барабаны. Большевики лежали в траве, сжимая рукоятки «максимов».

— Та-та-та-та-та-та-та! — заговорили «максимы».

— Нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет! — просили барабанщики.

Офицеры, выпуская из рук винтовки со штыками, падали рядом с мальчишками-барабанщиками. Сперва по одному, потом целыми шеренгами. Большевики поднялись с травы. Захрипели гармони.

Гулял по Уралу Чапаев герой,Он соколом рвался с полками на бой!

Пленка оборвалась. Разогнавшаяся катушка тарахтела все медленнее. В зале зажгли свет и открыли двери, чтобы проветрилось.

На дворе еще был день.

Воскресным днем

Михал с утра был у себя в конторе. Я решил его навестить. Вышел из виллы с книгой под мышкой и по дорожке среди дозревающих орехов дошел до заводских ворот. Прошел через кирпичный домик охраны. Широкая аллея вела прямо к двухэтажному зданию дирекции. Вдоль аллеи росли старые каштаны, закрывавшие небо. За деревьями виднелись строения с трубами и вентилями, облепленными жирной смазкой. Перед дирекцией аллея огибала клумбу с гвоздиками и раздваивалась: одна дорожка вела к дистилляционной башне, другая — к гаражу.

В кабинет Михала через открытое окно просачивался запах нефти. Белые и красные гвоздики заслоняли тень от огромной башни, на которой висели лестницы и галерейки. Башня была оплетена трубами; толстые внизу, ближе к куполу они становились тоньше и напоминали извивающихся ужей около нашей теплицы.

— Маме что-то понадобилось? — спросил из-за стола Михал.

— Нет.

— Скажи ей, что я помню про гостей.

Завыла сирена, оповещая о начале второй смены. Охранники открыли калитку в воротах. Появились рабочие; все несли сумки с едой и бутылки с кофе. Деревянными подошвами ступали прямо по лужам, на которых сверкали, как павлиний глаз, радужные разводы. Над головами у людей тянулись обвернутые толем трубопроводы. Отовсюду вырывались струйки пара. Некоторые рабочие приезжали на велосипедах с пристегнутыми к рамам клеенчатыми портфелями. Они вставляли передние колеса между тонких ребер подставок. И исчезали за дверями, возле которых стояли красные огнетушители и катушки с пожарными рукавами.

— К вам инженер Михалик, пан директор! — приоткрыла дверь секретарша.

— О, у вас гость, — улыбнулся инженер Михалик.

— Он сейчас уходит, коллега.

Стараясь не испачкать белые носки, я пошел к гаражу. Это было длинное строение с плоской крышей.

За широко открытыми воротами видны были три узкие ямы. Перед первой стоял зеленый «студебекер» без стекол в окнах, перед другой — «бедфорд» на толстых шинах, а на третьей — подпертый чурбачками черный «фиат» Михала без колес, с поднятым капотом и открытыми дверцами.

Болека не было. У водителей был выходной.

На обратном пути я думал о Михале. Почему он тыкал в меня чайной ложечкой, когда я задумывался за обедом?

«Проснись, философ!»

«Почему философ?» — удивлялась мать.

«Не от мира сего! Сам не знает, живой ли».

Еще он называл меня олухом Царя Небесного, трехпалым ленивцем и говорил, что я витаю в облаках.