Олух Царя Небесного - Вильгельм Дихтер

— Никому не давай. Сам все съешь.

Я вышел во дворик, отделенный от большого двора каретным сараем, а от сада — курятником. Раз в неделю Альбина бегала туда за курами. Бросаясь на землю, хватала первую попавшуюся за шею и, придушив, несла к садовнику, который перед теплицей выстругивал топором подпорки для помидоров и фасоли. Голову с клювом она выбрасывала в мусор, потому что мать терпеть не могла куриные глаза. А все остальное обливала кипятком, чтобы легче было ощипывать. В курятнике жили куры с цыплятами. Недавно петух заклевал цыпленка с белым гребешком.

Через калитку в железной ограде я вышел на улицу. Впереди и позади меня по засохшей, твердой как камень грязи топали дети. Дорога вела в гору, мимо лавочки пана Пиотровского. Тут я пил оранжад. Проволочная защелка освобождала фарфоровую крышечку, которая отскакивала вместе с резиновой прокладкой, и сладкие пузырьки лопались на носу. Пан Пиотровский и его клиенты молчали.

Мать не сомневалась:

«Перерезали бы нас, как свиней! Я им ни капельки не верю».

Школа стояла на пригорке. Над красным кирпичным зданием с большими окнами и покатой крышей склонялись плакучие вербы. Директором был пан Парызек, маленький такой человечек. Он преподавал географию и репетировал с хором, готовящимся к торжественному собранию в кинотеатре. В классе на стене висела карта Европы. В Лиссабон была воткнута дамская шляпная булавка.

— Португалия — бедная страна. Португальцы ловят в океане сардины. Далеко на север, — пан Парызек постучал пальцем по стене над картой, — не поднимаются. Останавливаются и спускают паруса. Днем выходят в шлюпках и забрасывают сети, а ночью возвращаются, сидя на сардинах. Иногда тонут. Трудно поверить, но многие из них не умеют плавать. Ел кто-нибудь из вас сардины?

Никто не отозвался. Молчал и я — хотя ел сардины, в масле и в томатном соусе.

В конце урока пан Парызек напомнил нам о репетиции хора. Кто-то спросил, когда будет собрание в кинотеатре — первого или третьего мая?[48] Пан Парызек вытащил булавку из Лиссабона, проехался по Пиренеям и зеленым французским равнинам, поднял руку над Германией и шлепнул ладонью по Польше.

— Когда я учился в учительской семинарии, третьего мая к нам приезжали родители. Мы проносили перед ними знамена с орлами в коронах, благодаря Бога за свободу. Зачем менять календарь? Да здравствует первое мая. Но чем плохо третье?

Декорации мы рисовали в коридоре. Небо — разбавленными чернилами, а солнце — яичными желтками. Из класса, где репетировал хор, высунулся пан Парызек и сказал, что я буду дирижировать песней Первого корпуса[49].

Первого мая нас, выстроив четверками, привели в кинотеатр. При опущенном занавесе хор тихо вошел на сцену. Я спрятался за Густеком и Адамом, потому что не собирался открывать рот. Занавес поднялся, и я увидел мать, искавшую меня взглядом. Песни сменялись, а она все не могла меня найти.

Пан Парызек объявил песню Первого корпуса и ушел со сцены. Я выступил вперед и, стуча зубами, повернулся лицом к хору. Директор стоял за спинами певцов. Кивнув мне, поднял вверх руки. Я сделал то же самое. Он ведь сказал, чтобы я подражал его движениям. Он опустил руки. Я тоже. Хор грянул так, что задрожало бумажное небо.

Ветер с шумом рвет листву,То ль во сне, то ль наяву,Погляди окрест…Вспомни, вспомни ту траву,И тот ветер, и тот лес…

Та ж солома на домахИ песок на берегах…Эх, течет, течет Ока,Словно Висла широка,Словно Висла глубока[50].

У выхода торжествующая мать подошла к директору:

— Говорила я! Он учился на рояле!

Пан Парызек нагнулся к ней и сказал озабоченно:

— У нас нет угля.

— Я поговорю с мужем.

Перед большой переменой пан Парызек закрывал стоявшую на кафедре стеклянную чернильницу, откладывал старый учебник географии и приступал к наказаниям. Его жертвой обычно бывал сын лавочника.

— Пиотровский, ко мне! Ксендз говорит, что ты паясничаешь.

Дети захихикали.

— Твой отец велел мне поучить тебя уму-разуму. Пиотровский уже стоял у стола.

— Что у тебя в штанах? Дети покатились со смеху.

— В последний раз ты засунул туда тетрадь.

— Дурак был.

— Ложись!

Нос несчастного уткнулся в учебник, где Борислав все еще был польским.

— Три! — звучал приговор.

Директор бил Пиотровского розгой. Тот покраснел, но даже не застонал. Возвращаясь за парту, состроил мне гримасу. Меня пан Парызек из-за Михала не трогал. Как и Густека, которого боялся.

На большой перемене нас выгоняли в каменистый двор за школой. Трава там росла только вдоль забора, за которым в красном сарае директор держал свиней. Учителя открывали окна и проветривали классы, а дети тем временем ели хлеб со свекольным мармеладом и пили воду из колодца под окнами нашего класса. Железной рукояткой мы вращали барабан, на котором на веревке висело ведро. В серебряных жестяных берегах колыхалась, брызгаясь, вода. Я пил из кружки, цепочкой прикованной к ведру, и поглядывал вниз, но увидеть себя не мог, потому что колодец был очень глубокий. Только чувствовал запах мха.

Меня окружала нищета. Стыдно было разворачивать завтрак. Не хотелось, чтобы кто-нибудь увидел ветчину или рубленую печенку с луком.

— Видите, что они едят! — Пиотровский смотрел мне в руки.

«Ешь! — говорила мать. — У тебя слабые легкие. Сам знаешь, чем это грозит».

«Они смеются, что я толстый».

«Раньше чем толстый похудеет, тощий сдохнет».

После завтрака мальчишки играли тряпичным мячом. Пиотровский раскачивался в воротах между двумя камнями. Выставлял растопыренные пальцы навстречу большому мальчику, который, стоя на левой ноге, правой подкидывал клубок тряпок. Стоило тому поглядеть в сторону ворот, как Пиотровский замирал в ожидании.

— Густек, гол! — пискливо крикнул кто-то.

Густек ударил, и мяч пролетел у Пиотровского между ног.

Густек Лаврентич был самым сильным в школе. Ни у кого не было таких бицепсов и никто так не играл в цимбергай[51], как он. Монета, по которой он ударял металлической расческой, раскидывала груши противников и попадала в воротца, выдолбленные на краю парты. Пряди светлых волос падали на лоб и серые глаза. Ходил Густек медленно, как рабочий, возвращающийся со смены. Только при игре в мяч видно было, какой он проворный. После школы он собирался идти работать, чтобы помочь матери. Отца его не было в живых, а старший брат Владек пропивал все, что зарабатывал. Я сидел с Густеком на одной парте. Но дружил с его младшим братом Адамом, который был на класс моложе.

После уроков я бежал к пану Птаку, который жил за школой и разводил цыплят. Раньше он был инженером на «Гумовне»[52], но бросил работу и построил себе сарай с инкубатором. Над подносами с яйцами постоянно горели лампы. Каждые несколько недель скорлупки покрывались трещинками и лопались. Появлялись клювики и мокрые слипшиеся крылышки. Мертвых цыплят пан Птак выбрасывал, а остальных кормил, пока они не обрастали перьями. Тогда он их продавал. О курах он знал все. От него я узнал, что птицы терпеть не могут альбиносов.

Пан Птак был очень высокий. Носил соломенную шляпу. Угощал меня водой с малиновым соком.

— Еще немножко?

— Нет, спасибо. Мне пора.

— Поцелуй маме ручки и кланяйся пану директору.

В полдень

На берегу пригревало солнце, ветер раскачивал растущий из песка тростник. Длинные стебли, соприкасаясь, шелестели. В тростнике сидели лягушки и дышали, раздувая горло. В безопасности они себя чувствовали только ночью или под дождем. Пруд был прямоугольный — как все противопожарные рвы, вырытые немцами вокруг нефтезавода. Из воды торчали головы и загорелые острые плечи голубоглазых мальчишек. Когда они пускали по воде поднятые со дна камешки, по поверхности расходились круги. Пришел Адам с сестрой; у нее в волосах всегда был бант. Адам снял рубашку и побежал к ребятам. Сестра осталась на берегу, высокая и худая.

Я тоже разделся и залез в пруд с той стороны, где было мелко и поэтому никто не купался. Вначале я двигался медленно и осторожно, но потом принялся подпрыгивать. Внезапно дно ушло у меня из-под ног, и я оказался под водой. Попытался повернуть к берегу. Безуспешно. Ноги скользили, и я погружался все глубже. Изо рта пошли пузырьки. Я почувствовал воду в носу и в горле. Конец! «Тону! По собственной глупости! Зря уцелел!»

Вдруг чьи-то пальцы схватили меня за волосы и потянули вверх. Я жадно глотнул воздух. На берегу, стоя на коленях и руками упершись в песок, кашлял и выплевывал воду. Надо мной стояла сестра Адама в мокром платье. Только бант остался сухим.