Слова в снегу: Книга о русских писателях - Алексей Поликовский

в изгнание. Но ведь и нет уже той России, которую он хранит в памяти: «Мало осталось этих домов, террас, покойных видов с них, покойных семей, мирно пьющих чай на воздухе. Многое сожжено, попалено, – как в видимости, так в душе. Но мы живём. И мы за что-то заплатили; за свои неправды, за прошедшее. Меч Немезиды многое сразил. Но, всё-таки, живем. И даже чай пьём на террасе маленького дома, и обедаем в дни тёплые. И пообедав, как сейчас, играем с братом в шахматы, за стареньким столом, крест на крест ножки, с крупными квадратами для шахмат, белыми, гнедыми»[179].

Это он о жизни в Притыкино. Шахматы – на краю жизни. Но уже собраны чемоданы и баулы, уже выправлен паспорт, уже подходит к перрону, пыхтя трубой, чёрный паровоз.

Прощай, Москва! Зайцев – москвич, Москвой освещена и наполнена его проза, чудесные дали Москвы его герой и он сам видел с верхнего этажа дома Нирензее, по московским церквям на Пасху ходила его героиня – и он сам тоже ходил. В Москве он счастливо жил по «разным Остоженкам, Спиридоновкам, Богословским и Благовещенским». В Сивцевом Вражке тоже жил. Ещё жил в доме на углу Спиридоновки и Гранатного. Прощай, «Москва, голубушка», как говорит одна из его героинь, а другая говорит «певучим московским говором», прощай, город, где на Тверской пахнет тёплым хлебом из булочной Филиппова, а Пушкин, склонив голову, смотрит на разъезжающие по площади трамваи. Прощай, Пречистенка и бульвар, по которому когда-то гулял Гоголь. Прощай, когда-то бывшие «московское объяденiе и хохотъ», когда-то «полубогемская, сытая и ветром подбитая, и талантливая и распущенная» Москва.

Взрослые думали, что уезжают на время. Но дочка, десятилетняя Наташа, сказала, глядя в окно поезда: «Папа, мы никогда не вернёмся в Россию».

Зайцеву выпало жить в Мировую Ночь (выражение Леонида Андреева). В этой ночи он нёс свой тихий нетленный свет. В изгнании не вспоминал Россию, а воссоздавал. Ушедшая, исчезнувшая, она чудом возникала на его страницах во всей своей милой красоте и скромной прелести: «Мы идём где-нибудь в белеющем берёзовом лесочке в Бутове. Май. Зелень нежна, пахуча. Бродят дачницы. Привязанная корова пасётся у забора; закат алеет, и по жёлтой насыпи несётся поезд, в белых или розовеющих клубах. С полей веет простором и приветом родной России»[180].

Не знал, когда это писал, что на месте, которое он так нежно и поэтично вспомнил, теперь расстрельный полигон и дачи энкавэдэшников.

Жизнь перевернулась. Немыслимое случилось. «Те, кто тайком ходили к нам на “явки”, ездят теперь в автомобилях, живут в Кремле, носят почтенный титул убийц наших детей. Те, кто тогда волновались и спорили, друзья и враги – одинаково оказались в изгнании»[181].

Мягкое, ласковое просветление не оставляет его во все долгие десятилетия жизни во Франции. Сколько ласковых уменьшительных в его прозе! Берёза у него роняет не лист, а листик, у девочки головка и ножки, чай со сливками заедаем не мёдом, а медком, если идти – то тропиночкой, а ещё рябинка, завалинка, крылечко. И какой прозрачный, нежный, исполненный божественной красоты у него мир, словно и нет в этом мире войны, разрушений, бледных изголодавшихся лиц, палачей во френчах, ужаса, смерти. Клёны у него – златоогненные, дали сентября – нежно-серебристые, море – то пенно-синее, то бледно-сиреневое. А жизнь? Жизнь в его глазах – тонкая, непостижимая тайна.

«Всё понять бы… Принять, одобрить и благословить. Как будто нет той жизни – страшной, грубой и безжалостной, где мы живём. Как будто нет и наших прегрешений»[182].

Всё для него сливается воедино – покинутая Россия, с её лиловыми полями и синеющими лесами, прежнее счастье, когда в незамутнённые времена был балкон, утонувший в жасмине, и «пушок весеннего тополя, упавший на страницу Correspondance», сладковатый запах ладана в сумрачных храмах, малиновый звон, лик Христа на тёмных иконах, перед которыми желтеют тонкие свечи с колеблемым огоньком. Россия для него пронизана смиренной верой. В Берлине его дочка Наташа каждый вечер, стоя на коленях, молилась и повторяла трижды: «Богородица, Дева, Матерь Бога, сохрани Православную Россию». Но сохранять было уже нечего.

И его жена Вера тоже молилась трижды в день – за своего расстрелянного сына Лёшу и за друзей и родных, оставшихся в России. «Мне легче. И им легче. Это наверное знаю».

«И вот Россию нужно вымолить, и мы опять её увидим»[183]. Куда ушли их молитвы, их тихие, шёпотом произносимые слова? Не вымолилась Россия.

После Берлина и краткой остановки в Италии они приехали в Париж. Сняли квартиру, в которой прежде жил Бальмонт, а у них одно время в этой квартире снимала комнату Тэффи. А Бальмонт спивался на глазах всей русской эмиграции и сходил с ума, так что ему вынуждены были связывать руки и ноги. Потом сменили квартиру и тридцать два года жили на улице Рю Тьер, которую Зайцев за её уродство называл «Растеряевой улицей». Зайцевы «раскинули свой добротный быт, бедный, но прочный, где при бедности были не только гордость и лёгкость, но даже какая-то весёлая сила»[184]. Надо было зарабатывать, и он читал со сцены свои рассказы, хотя не любил этого. Однажды читал в полночь на вечере танцев, бриджа и покера – терпеть такого не мог, но зато за вечер собрал столько, сколько нужно на квартиру за год. Немецкое издательство купило у Зайцева роман «Золотой узор» – ещё деньги. Иногда денег не было совсем, полное безденежье, и приходилось просить в редакциях. «Материально нам дико трудно» (Вера Зайцева, в письме). В такой жизни каждый сантим на счету, поэтому, когда одно издание предлагает Зайцеву 1 франк 50 сантимов за строку, а прежнее давало 1 франк – это событие для семьи. Радостное.

А вот ещё способ жизни писателя в изгнании – напечатать свою книгу тиражом сто экземпляров и продавать с автографом друзьям, знакомым. Но бывало, что книгу приходил купить кто-то незнакомый. Тогда опять радость, они так и называли это в семье: «Тихая радость в окопах».

Собираясь в гости к Буниным в Грасс, Зайцевы спрашивали, надо ли брать с собой две простыни – знали, что у Бунина с деньгами и простынями плохо.

Зато когда Бунин в 1933 году получил Нобелевскую премию, то среди многих дал денег и старому другу своему Зайцеву. Деньгам сразу нашлось применение: Зайцев и его жена Вера сделали себе новые зубы. И ещё на два платья хватило Вере.

Алексей Толстой сказал Зайцеву, пока ещё не отбыл в Совдепию, к гонорарам, местам в президиуме, автомобилю: «Борька, Борька, ты дурак. И Вера дура. Вы всегда были нищими, и при всяком режиме будете нищими. Потому что ты дурак»[185]. Много лет спустя Зайцев пояснил: «Он разумел под этим то, что я не кланяюсь большевикам в ноги, – и вообще никому не кланяюсь»[186].

В 1932 году его попросили ответить на вопрос анкеты: «Что вы думаете о Ленине?» – «Ленин настолько мне мерзок, что ни думать о нём, ни о нём писать – никак не могу»[187], – коротко ответил просветлённый, вежливый, благожелательный к людям, не пишущий о политике Зайцев.

Ту Россию, которую Борис и его Вера знали и любили, срывали лопатами в прямом смысле этого слова: срыли могилы в Алексеевском и Новодевичьем монастырях, разбитые кресты свезли на помойку, на месте, где похоронен молодой офицер, сын Веры Алексей, устроили футбольное поле.

В Россию, оставшимся там родным, Зайцевы, и сами часто без денег, посылали деньги – два доллара, десять долларов. Мать Зайцева, Татьяна Васильевна, шестнадцать раз подавала документы на выезд, ей шестнадцать раз отказывали. На семнадцатый неизвестно почему дали разрешение, и он уже собирался ехать в Берлин встречать её, но она не приехала – разволновалась и умерла от сердечного приступа.

В 1927 году Зайцев поехал на Афон. Многое там видел чудесного и прекрасного, монастыри, монахов, библиотеки, море, скиты, кельи, отшельников, многое… Всё здесь было не-Россия: лавры, камни, кипарисы, оливки, сиреневое море, но однажды на лужайке запах сена вдруг вернул ему Россию наплывом, видением – «запах нежный и столь для русского пронзительный».

Видел он на Афоне, в монастыре, черепа монахов, аккуратно расставленные по полкам в шкафах, и чистые кости, штабелями уложенные от пола до потолка под табличкой: «Мы были как вы. Вы