Слова в снегу: Книга о русских писателях - Алексей Поликовский

О городовых, исправниках, жандармах, полицейских, арестовавших и сопровождавших его в ссылки, он писал часто с мягким юмором и даже с симпатией, видя в них не врагов, а людей. Но как писать о порядке, установившемся в России, о карательных экспедициях против крестьян, о «бытовом явлении» – смертной казни, о деле Бейлиса и погромном антисемитизме? Снова размеренно и плотно движется проза Короленко, в ней нет крика, но под размеренным течением слов и фраз кроется ужас – ужас перед происходящим. Никогда не оставляет его желание спасти человека, будь он невинно осуждённый чеченец Юсупов или бедный еврей Бейлис, или русские крестьяне, которых карательный казачий отряд 1906 года ставит на колени на улицах их деревни.

Никто не вглядывался в смертную казнь – в «бытовое явление» столыпинской России – так пристально, как Короленко. Россия уставлена виселицами, и ночью к ним ведут людей. Их будят в тюремных камерах, говорят: «Собирайся на виселицу!» и ведут гулкими пустыми коридорами. Здоровых, полных сил людей вешают в присутствии доктора. Он вглядывался во все подробности процедуры и вникал в душевное состояние смертников. Что они чувствуют, сидя в камере, где до трёх ночи играют в преферанс, сначала шутят и смеются, а потом на них наползает отчаяние, и самые невероятные надежды мучают их. Некоторые мечтают достать яд: «умру, как я хочу». А вдруг случится помилование? Одного смертника разбудили ночью, позвали в контору, сказали, объявлять помилование, а когда он пришёл, схватили и потащили вешать.

Жить со всем этим нельзя. Нельзя жить с административными ссылками для тысяч честных людей, нельзя жить, зная, что восемь человек вчера повесили в Риге, нельзя жить, зная, что вот сейчас кого-то ведут к виселице тёмным тюремным коридором, нельзя жить с извращённой властью, которая устраивает дело Бейлиса, чтобы натравить народ на евреев, нельзя жить с военным правосудием. Нужно выйти из тьмы на свет… Вышли – а там большевистский подполковник Муравьёв, обвешанный оружием, грозится в полтавском совете: «Мне говорят: судите, но не казните. Я говорю: надо казнить, но не судить»[174]. И – административные расстрелы «на благо народа».

Этот переход из тьмы в тьму через редкие промежутки света, продолжающийся вот уже несколько веков – в чём его причина? «Это и есть страшное: у нас нет веры, устойчивой, крепкой, светящей свыше временных неудач и успехов. Для нас “нет греха” в участии в любой преуспевающей в данное время лжи… Мы готовы вкусить от идоложертвенного мяса с любым торжествующим насилием. Не все это делают с такой обнаженной низостью, как Ясинский, извивавшийся перед царской цензурой и Соловьёвым, а теперь явившийся с поздравительными стишками к большевикам, но многие это всё-таки делают из соображений бескорыстно практических, т. е. всё-таки малодушных и психологически-корыстных…

И оттого наша интеллигенция, вместо того, чтобы мужественно и до конца сказать правду “владыке народу”, когда он явно заблуждается и дает себя увлечь на путь лжи и бесчестья, – прикрывает отступление сравнениями и софизмами и изменяет истине…

И сколько таких неубеждённых глубоко, но практически примыкающих к большевизму в рядах той революционной интеллигенции, которая в массе способствует теперь гибели России, без глубокой веры и увлечения, а только из малодушия и увлечения. Быть может, самой типичной в этом смысле является “модернистская” фигура большевистского министра Луначарского. Он сам закричал от ужаса после московского большевистского погромного подвига… Он даже вышел из состава правительства. Но это тоже было бесскелетно. Вернулся опять и пожимает руку перебежчика – Ясинского и… вкушает с ним “идоложертвенное мясо” без дальнейших оглядок в сторону проснувшейся на мгновение совести…

Да, русская душа – какая-то бесскелетная.

У души тоже должен быть свой скелет, не дающий ей гнуться при всяком давлении, придающий ей устойчивость и силу в действии и противодействии. Этим скелетом души должна быть вера… Или религиозная в прямом смысле, или “убежденная”, но такая, за которую стоят “даже до смерти”, которая не поддается софизмам ближайших практических соображений, которая говорит человеку свое “non possumus” – “не могу”. И не потому не могу, что то или другое полезно или вредно практически с точки зрения ближайшей пользы, а потому, что есть во мне нечто не гнущееся в эту сторону… Нечто выше и сильнее этих ближайших соображений.

Этого у нас нет или слишком мало…»[175].

Вечерами в Полтаве, в своём доме, Короленко сидит за столом и раскладывает пасьянс – он писал и, вероятно, говорил «пассианс». Вокруг в тёмной ночи совершаются убийства и грабежи. То солдаты учителю проломят голову на улице, то те же солдаты грабят винный склад и вёдрами носят вино. Иногда к нему в дом заходят чекисты. «Сегодня приходила какая-то чекистка, будто бы для проверки мебели. Они хорошо знают, что у меня пока никаких реквизиций высшие власти не допускают. И всё-таки под разными предлогами заходят и вынюхивают что-то. И сразу видно, что зашла неспроста. Глаза бегают, от всей фигуры несёт сыском»[176]. Старый писатель во время таких визитов преимущественно молчит – знает, что от волнения и сердечной недостаточности у него неясная речь. А в дневнике его – о голоде, хаосе и списках расстрелянных, которые регулярно публикует губчека. Он читает списки, и у него сжимается сердце.

Человек для Короленко всегда исполнен значения и интереса, недаром он так подробно описывает его глаза и нос, волосы и усы, слова и поступки, все люди неповторимы в его сдержанных и точных описаниях, все живут и звучат, все, начиная от студента-выпивохи Васьки Веселитского, с которым он жил в одной комнате в Петербурге, и до девки Агашки, что на дровнях везла его в ссылку по снежным кручам над Камой. Все они – а их сотни в рассказах, повестях, статьях Короленко, этих умных, глупых, обычных, странных, пьющих, думающих, хлебающих щи, голодающих, работающих, ищущих свой путь людей – и составляют жизнь в её совокупности.

Жизнь это что-то бесконечное, текущее, органическое, медленно растущее изнутри, такое огромное, что для того, чтобы рассказать всего одну человеческую историю – ну хотя бы «историю моего современника» – нужны годы и сотни страниц, складывающихся в три тома, да и то не окончишь. На четвёртый уже жизни не хватит.

Зайцев

В годы революции Борис Зайцев жил в деревне Притыкино. Там у него, во флигельке, «Ночь» Микеланджело висела над диваном и бронзовый Данте пристально смотрел на листы бумаги, покрытые вязью его почерка. Он переводил Данте. В деревне, у церкви, была могила его отца – среди древних каменных плит со стёршимися буквами. Каких-то князей когда-то хоронили тут.

Ещё на стене висела икона Божьей Матери, а рядом с ней три фотографии молодых людей: пасынок Алексей, его девушка, его друг. В 1919 Алексея расстреляли за участие в контрреволюционном заговоре, да и тех двоих уже не было в живых – «мученики времени, жертвоприношение сердец наших и удары Рока»[177].

В 1921 Зайцев жил в Москве, в Кривоарбатском переулке. Жили в одной комнате три человека: он, его жена Вера и дочка Наташа. Вера готовила, когда было, из чего готовить, и был газолин, чтобы заправить примус, в семье прозванный Михаил Михайлычем, дважды падала в обморок, мучилась болью в сердце, десятилетняя Наташа училась, Зайцев писал. Писал, как по Арбату «профессора, семьями тусклыми, везут свои пайки в салазках; женщины бредут с мешками за плечами – путешественницы за картофелем, морковью»[178]. Сам был среди них – с ночи, взяв бечёвку и мешок, занимал очередь за мороженой картошкой, с утра, взяв синий кувшин, шёл на Смоленский рынок за ледяным молоком. Всё видел, всех видел: полусумасшедшую старуху на кривых подогнутых ногах, бормочущую: «Помогите!», замерзающего старика, продающего на улице никому не нужные конверты, интеллигентов, мечтающих о пшёнке, философов, беседующих о пайках. «Мизарабли долин адских».

Весной 1922 он двенадцать дней лежал без сознания в сыпном тифе, врач уже решил не приходить к нему – не хотел видеть покойника – но жена Вера положила ему на грудь иконку Николая Мирликийского и, выйдя во двор, наломала сосулек, прикладывала их к его пылающему лбу и молилась: «Боря будет жить!» Наутро тринадцатого дня болезни он выздоровел.

Оправившись от сыпного тифа, писатель Зайцев собирается в дорогу. Эта дорога – из России,