Пьяный батя - Усталый мужик

стол. Крошечные камешки, отполированные ветром и песком, покрывали землю, напоминая рассыпанные монеты. В некоторых местах потрескавшийся грунт выдавал следы воды — давно исчезнувшей, но не забытой. Весной, пусть и всего на неделю, здесь расцветали тюльпаны пустыни, покрывая землю пёстрым ковром. Но сейчас, в летний зной, это место было сухим и мёртвым, и лишь редкие кусты цеплялись за жизнь, словно не желая сдаваться.

А впереди возвышалась скала. Огромная, абсолютно красного цвета, как застывшая кровь.

Мы ехали в телеге, запряжённой Одуванчиком. Анна прижалась ко мне, положив голову на плечо, её пальцы лениво скользили по моей груди. Мы молчали, наслаждаясь спокойствием, ощущая себя странной парочкой: старый, потрёпанный жизнью урод и невероятно красивая молодая женщина.

Я поцеловал её в макушку, чувствуя запах её волос.

— Я тебя люблю, — сказал я. Честно. Просто. Без всякой поэзии.

Анна чуть плотнее сжала меня в объятиях, её губы дрогнули в улыбке, но ответа я не получил.

Вместо этого она вдруг спросила:

— Ты никогда не рассказываешь о себе. Откуда ты родом?

Я напрягся. Не любил это вспоминать. Не хотел.

Но она имела право знать.

— У меня была семья, — сказал я. Голос звучал странно. — Жена, мать, ребёнок. Работа, дом. Всё как у всех.

Анна посмотрела на меня.

— Тогда почему ты ушёл?

Я усмехнулся.

— Потому что я был… верблюдом.

Она моргнула.

— В каком смысле?

Я перевёл взгляд на горизонт, где марево колыхало силуэт красной скалы.

— У меня была одна цель в жизни: ты должен. Ты обязан. Это твоя ответственность. Это твой долг. Ты должен работать. Ты должен терпеть. Ты должен принести деньги, даже если умираешь. Ты должен всё и всем.

Анна нахмурилась.

— Звучит… знакомо.

— Так я жил долгие годы. Терпел. На работе — унижение, чтобы дома был достаток. Дома — потому что меня так учили. Мужчина должен. Мужик терпит. Мужик несёт.

Я вздохнул.

— Но если долго терпеть, ты ломаешься. Сначала психика. Потом тело. Потом ты просто… умираешь.

Она не перебила. Просто ждала.

— У меня один глаз почти перестал видеть. В заднице… ну, не смейся… была постоянная кровь. Ноги болели, поясница хрустела, как сухая ветка. Я даже нормально одеться не мог.

Анна молчала.

— И знаешь, кто мне помог?

Я усмехнулся.

— Никто.

Она вздрогнула, но ничего не сказала.

— Они были рядом. Но только ждали, когда я восстановлюсь, чтобы снова пользоваться мной.

Я снова посмотрел на красную скалу.

— Тогда я решил умереть.

Анна побледнела.

— Я собрал рюкзак, кое-какие припасы, которые делал долгие годы, и ушёл. Они даже не пытались меня удержать. Думали, что вернусь, как битая собака. Ведь куда мне деваться?

Я улыбнулся.

— Но я их удивил. Я не вернулся.

— И… ты просто ушёл?

Я кивнул.

— Долго шёл. Не знаю, сколько. Пока не оказался здесь.

Анна нахмурилась.

— Здесь?

— У красной скалы.

Она посмотрела на исполинский утёс, нависший над древней равниной.

— И что ты здесь нашёл?

Я вдохнул воздух.

— Войну.

Анна замерла.

— В смысле?..

— Здесь был ад. Трупы солдат, танки, самолёты, всё в огне. Они сражались с чем-то огромным.

Она напряглась.

— С чем?

Я посмотрел ей в глаза.

— С циклопом.

Она замерла.

— Ты издеваешься?

— Хотел бы.

Я снова посмотрел на скалу.

— Он был огромным. Как из кошмаров. Кожа, потрескавшаяся, словно каменная глыба, покрытая древними ранами. Глаз — один, багровый, наполненный яростью. Дыхание — как из линейки, жаркое, ревущее.

Анна тяжело сглотнула.

— Ты с ним дрался?

Я усмехнулся.

— Год.

Её глаза расширились.

— Год?!

Я кивнул.

— Я был худым, грязным, обросшим, как дикое животное. Жил в пещерах красной скалы. Пил из луж. Он столько раз пытался меня достать. А я столько раз отстреливал ему пальцы.

Анна ахнула.

— Что ты ел?!

— Тушёнку солдатиков. Хорошо, что они её таскали с собой. А то бы мне пришлось питаться… не знаю… трупами?

Я усмехнулся.

— Впрочем, сдох бы раньше.

Анна молчала, впитывая информацию.

Я посмотрел на свои руки.

— Знаешь, что случилось со мной за этот год?

Она медленно покачала головой.

— Я умер.

Анна не дышала.

— Не в буквальном смысле. — Я усмехнулся. — Просто умер тот самый верблюд, который всё время слышал в голове «ты должен».

Я взглянул на неё и улыбнулся.

— И знаешь, кто родился?

Она медленно покачала головой.

— Лев.

Анна нахмурилась.

— Лев?

Я кивнул.

— Лев, который ревел «я хочу».

Анна рассмеялась.

— И что же хотел твой толстый и вонючий лев?

Я ухмыльнулся.

— Жить.

Анна не ответила.

— Я хотел есть. Есть мясо, есть хлеб, есть всё, что существует в этом мире.

Я наклонился ближе, хищно улыбаясь.

— Хотел трахаться. Трахать всё, что шевелится. Красивых, некрасивых, молодых, старых, белых, чёрных, красных, всех.

Анна закатила глаза.

— А ещё… — Я протянул руку, сжимая её талию. — Я хотел приключений.

Её губы дрогнули.

— Ты, конечно, и правда лев. Но всё равно остался идиотом.

Я усмехнулся.

Одуванчик уверенно шагал по равнине. Всё здесь было ему знакомо. Здесь я его нашёл. Здесь его стадо.

И вдруг…

РЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫК!

Анна взвизгнула.

Я даже не обернулся.

— Быстрее, Одуванчик. Эта тварь ещё жива.

— ЧТО ЗА ХРЕНЬ?! — заорала Анна.

Я ухмыльнулся.

— Надеюсь, ты помнишь, где я разбросал мины, Одуванчик!

Верблюд рванул.

Охота началась.

Глава 55. Последняя крепость мужика

— Я бессмертный, сука!

Одуванчик летит по равнине, песок и камни вздымаются под его копытами. Ветер рвёт одежду, в уши бьёт оглушительный рёв. Взрывы сотрясают землю, один за другим, сотрясая воздух ударными волнами. Мины рвутся, песок и куски скал летят в стороны, но Циклоп идёт.

Этот одноглазый ублюдок даже не замедляется.

Анна орёт:

— ОН ВСЁ ЕЩЁ БЕЖИТ!

Я хватаюсь за обрез, прижимаю к плечу, жму спусковой крючок. БАХ! — дробь врезается в грудь циклопа, но он даже не моргает.

— Да ты издеваешься?!

Одуванчик с диким рёвом скачет зигзагами, избегая минных полей, ориентируясь по запаху. Я чувствую, как он разгоняется ещё сильнее, понимая, что у нас один шанс.

Красная Скала растёт перед нами, возвышается над равниной как древний монумент.

— Держись, Анна!

— Чёрт возьми, что мы вообще делаем?!

— Показываем этой твари, кто тут батя!

Одуванчик бросается в проход, ведущий в мою крепость.

Скалы дрожат, откалываются глыбы, но держатся. Внутри — пустота, сожжённые остатки моего прошлого, осколки войны, гильзы, старые автоматы, ящики с патронами, ржавые каски, каркасы машин.

Я вскакиваю с Одуванчика, бегу к центральному механизму — рычагу, который я поставил ещё тогда, годы назад.

Циклоп прёт, ломая стены, давя камни, продираясь сквозь коридор. Скала стонет, но держится.