Приручение одиночества. Сепарационная тревога в психоанализе - Жан-Мишель Кинодо

Итак, мой ответ на вопрос, какая теория может лечь в основу интерпретаций, заключается в том, что наиболее важным является достижение аналитиком достаточной степени креативной свободы в выборе собственных моделей – теоретических, технических или клинических – с тем, чтобы его интерпретации отражали преимущественно то, что переживает анализанд. Именно это делает работу аналитика трудным и волнующим искусством, в котором ничто не обретается раз и навсегда.

Ценность интерпретации сепарационной тревоги

Лично я убежден, что при возникновении сепарационной тревоги в аналитическом лечении для меня, как аналитика, важно распознать и интерпретировать ее, чтобы анализанд мог ее проработать. Я мотивирую свою точку зрения следующими доводами.

На мой взгляд, принципиальной целью интерпретаций такого рода тревоги является восстановление вербальной коммуникации между анализандом и аналитиком, которая часто нарушается тревогой по поводу сепарации и утраты объекта. Это происходит в связи с тем, что окончание сессий, выходные и отпуска могут привести к нарушению процесса проработки из-за возникновения реакций тревоги и возврата к регрессивным защитам, которые выражаются в прерывании вербальной коммуникации между анализандом и аналитиком на более или менее длительный период. Фрейд обращал внимание на то, что «даже короткие перерывы омрачают работу», и говорил, что сопротивление, следующее за воскресным отдыхом, подобно «черствому хлебу понедельника» (Freud, 1913с, p. 127).

Гринсон (Greenson, 1967) считает реакции на сепарацию наиболее значительным источником сопротивления, создающего препятствия терапевтическому альянсу и эффективности интерпретаций; по этой причине он рекомендует в первую очередь восстановить «рабочий альянс, чтобы иметь возможность анализировать реакции пациента на сепарацию» (p. 335).

По моему мнению, если не интерпретировать эти реакции, в некоторых случаях они могут сохраняться и длительное время нарушать как коммуникацию анализанда и аналитика, так и процесс проработки. Напротив, если мы интерпретируем эти реакции в переносе, они часто оказываются обратимыми, и тогда коммуникация восстанавливается более или менее быстро и анализанд может возобновить процесс проработки, прерванный тревогой. Мне кажется полезным интерпретировать этот тип тревоги не систематически, но всякий раз, когда аналитик считает это необходимым, и до тех пор, пока анализанд не сможет ее осознать и проработать самостоятельно.

Вторым основанием для интерпретации тревоги, связанной с перерывами в аналитических встречах, является, на мой взгляд, то, что тревога такого рода открывает латентные аспекты переноса и предоставляет информацию о состоянии объектных отношений анализанда, его способах защиты, отщепленных аспектах его личности, возможности переносить психическую боль, тревогу и скорбь. Эти бесчисленные грани переноса, скрытые до сих пор, появляются в эти исключительные моменты под давлением тревоги, которая в результате раскрывает их в полной мере. Реакции на интерпретации бывают окрашены характерными либидинальными и агрессивными тенденциями, специфичными для каждого анализанда, для каждой стадии терапии и каждой ситуации в переносе. Поэтому я считаю проявления сепарационной тревоги особенно благоприятными моментами для интерпретации переноса.

Гринсон (Greenson, 1967) высказал такое же мнение в книге по технике, отмечая, что сессии по пятницам и понедельникам определенно вызывают наиболее демонстративные и важные реакции переносных отношений. Важность реакций на сепарацию свойственна взглядам аналитиков Британской школы: большинство клинических примеров, выбранных ими для иллюстрации, относятся к окончанию сессий или сессиям, проводимым непосредственно до или после выходных или каникул. Это очевидно из многочисленных книг и статей – например, большинство клинических примеров (если не все), выбранных Сигал для иллюстрации работы «Введение в работу Мелани Кляйн» (Segal, 1964), связаны с перерывами в аналитических встречах.

В конечном счете, интерпретация сепарационной тревоги представляется еще более значимой для тех психоаналитиков, которые рассматривают психоаналитический процесс с точки зрения особенностей проработки тревоги сепарации и утраты объекта в переносе. В этом контексте интерпретации сепарационной тревоги полезны не только для восстановления прерванной коммуникации между анализандом и аналитиком и высвечивания определенных аспектов переноса, но и для подчеркивания общего процесса проработки объектных отношений в переносе. Этот процесс начинается с проработки зависимости и эго-объектной недифференцированности (нарциссизм) и продолжается в направлении большей автономии и лучшей дифференциации между Эго и объектами – как внутренними, так и внешними. Поэтому, на мой взгляд, интерпретации сепарационной тревоги лежат в самом сердце психоаналитического процесса, как я утверждал в своем докладе на Конгрессе в Женеве в 1988 году (Quinodoz, 1989a).

Лично на меня оказали большое влияние идеи Мелани Кляйн и ее школы, рассматривающие перенос как совокупную ситуацию, как писала Бетти Джозеф (Joseph, 1985), и концепции психоаналитического процесса, в которых проработка сепарационной тревоги играет центральную роль. Мои интерпретации переноса, в частности, тревоги сепарации и утраты объекта, всегда имеют отношение к этому контексту.

Разные анализанды и разные миры

Прежде чем продолжить, я бы хотел без комментариев описать различные реакции нескольких моих анализандов на одинаковые по продолжительности выходные, чтобы проиллюстрировать многообразие манифестаций этого вида тревоги, с которой нам, психоаналитикам, регулярно приходится сталкиваться. Каждый анализанд будет рассматриваться как отдельный, отличный от другого, мир.

В эти выходные Алекс снова была переполнена болезненным и беспокоящим чувством одиночества:

«Я стараюсь найти аргументы, чтобы жить, но совершенно не могу сделать их убедительными; я не могу жить одна.

В такие моменты мне невыносимо сталкиваться со своими мыслями и чувствами: они убьют меня, поскольку эти мысли, как водоворот, в который я попадаю, как в ловушку. Вокруг меня эмоциональная пустыня. Душа моя страдает, когда я думаю об этом. Я чувствую, что у меня только плохие мысли и чувства. Все это заставляет меня разрушать себя: я говорю себе, что мне больше нечего делать на этой земле и мое существование в целом идет к концу. Это как менструальный цикл: когда приходят месячные, это значит, что не было дано начало новой жизни… раньше была надежда на рождение чего-то, а потом она уходит и остается только кровавая баня. Когда я обращаюсь к этим вопросам, я ничего не могу ждать или просить от вас. Я должна быть довольна тем, чего не получила».

Тон Алисы был совсем другим. Накануне этого перерыва она была очень тихой, хотя и говорила мне о своей ревности. Ей бы хотелось иметь со мной такие же близкие отношения, какие я имею с родственниками и друзьями, но она чувствовала себя «только» анализандом, поскольку я был заинтересован в этом. Потом она вспомнила о подруге, которую видела недавно во сне: она входила ко мне как раз в тот момент, когда Алиса уходила. Представление о том, что ее подруга тоже приходит ко мне после нее, вызвала у Алисы сильную ревность и чувство исключенности, но вместе с тем и чувство, что она может прийти на сессию с таким же позитивным отношением, какое, как она предполагала, было у подруги, и воспользоваться преимуществами близких отношений, которые я ей предложил, принимая ее четыре раза в неделю.

Том был в анализе уже несколько лет, когда, после очередных выходных, он сказал мне, что поссорился, а позже помирился со своей партнершей. Он очень рассердился на нее и потом осознал, что бессознательно сместил злость с меня на нее; он был раздражен этим в себе, но ему удалось все уладить в отношениях со своей подругой.

Эстер только что начала свой анализ, и перспектива перерыва оказала на нее сильное действие, вызвав на несколько дней ощущение усталости:

«Я все больше и больше устаю, но не знаю, почему: уже несколько раз такое происходило со мной. Неожиданно я чувствую себя совершенно обессиленной». Сознательно, однако, она не связывала это с неизбежной сепарацией. «Надеюсь, что на следующей неделе дела пойдут лучше. Я сыта по горло всем этим. Пока что мне необходимо это отвратительное настроение, но потом мне нужно выпустить пар, однако даже этого я не могу сделать». На сессии перед перерывом она оставалась взбешенной, только в самый разгар бури возникло воспоминание. Эстер сказала мне, что она с детства любила подобные ситуации: когда что-то было не так, вне зависимости от того, что это было, она начинала вопить до тех пор, пока не получала то, что хотела. Ребенком она плакала ночью, пока родители не брали ее в свою кровать. «Сегодня я сердита на вас, потому что не получаю от вас пользы; это обоснованно, не так ли?» – сказала она мне на прощанье.