Рис - Су Тун

За столом машинально гремели костяшками. Дух неприязни сгущался в гостиной.

– А смысл играть в долг? – наконец отпихнула костяшки Най Фан. – Денег нет, не играй.

– А здесь главное деньги? – слегка покраснев, Сюэ Цяо окинула взглядом собравшихся. – Мы же семья. Что за счеты?

– Вы слышали, а? – фыркнув носом, вскочила со стула Най Фан. – Даже «братьям долг ведом». Люблю прямоту. Я терпеть не могу мутноватых уловок.

С позеленевшим лицом Сюэ Цяо полезла в карман, извлекла кошелек и швырнула купюрой в Най Фан.

– Ради мелочи столько окольных словес? Я играла, чтоб вас позабавить, – взглянув на Ци Юнь, Сюэ Цяо направилась прочь из гостиной. – И денег лишилась, и в душу нагадили. Тошно!

Вбежав в свой покой, Сюэ Цяо шарахнула дверью. Дыханье тяжелое, рот перекошен: вот-вот заревет.

– Кто тебя разозлил, на том злость и срывай. Дверью неча долбать, – развалившись на ложе, Ми Шэн дул в губную гармошку.

– Нахалка! Таких поискать, – Сюэ Цяо, усевшись с ним рядом, нарочно кричала в окно, чтобы всем на дворе было слышно. – Папаша, торговец гробами, на мертвых деньгу сколотил, так ей можно людей оскорблять?!

– Разругались? – Ми Шэн, выбивая слюну, колотил по ладони гармоникой. – Вот и прекрасно. Теперь, наконец, все довольны.

Ми Шэн что есть мочи стать дуть в свой орган, извлекая из старой гармоники звуки настолько противные слуху, что их не мог вынести даже он сам.

 – Прекрати! От тебя уже уши болят.

Сюэ Цяо едва не исторгла гармошку из сжатого рта, но Ми Шэн, ускользнув от её цепких  рук, стал наигрывать прямо в окно.

– Очумел? Ты не знаешь, я шума боюсь? – подбежала к окну чуть живая от злости Ци Юнь. – Задудеть меня до смерти вздумал?

– По правде, я сам не люблю эту дудку, – Ми Шэн, наконец, отложил свой орган. – Но в лабазе так тошно. Хотя бы один живой звук.

У Лун навещал раз в неделю лабаз, чтоб придирчивым взглядом окинуть торговую залу, вздремнуть на сверкающей куче в амбаре и съесть с домочадцами ужин. Его аппетит убывал вместе с силою рук, но до риса У Лун оставался по-прежнему жаден. Насытившись, он, ковыряясь в зубах, по привычке заглядывал в миски родных.

– Что отец твой в тарелку мне пялится? – тихо спросила Чай Шэн’а Най Фан через день после свадьбы.

Чай Шэн не успел ей ответить.

– Всю миску подчисть, – зашипел на невестку зеленый от злости У Лун. – Чтоб до зернышка...

Та, растерявшись, не знала смеяться ей или рыдать. Най Фан выросла в доме богатого гробовщика и была избалована легкой, ничем не стесняемой жизнью. Едва объявившись в лабазе, Най Фан от всего воротила свой нос, презирая всех новых родных, в том числе и супруга.

Чай Шэн после свадьбы не думал менять своих праздных привычек. Схватив наудачу попавшийся под руку домик сверчка, он ни свет ни заря уже мчался в проулок Сверчковых Сражений уверенный, что в этот раз, он и вправду сжимает под мышкою самого лютого в мире бойца. По ночам обитатели глиняных домиков – красных и желтых, различных размеров и форм – громоздившихся под брачным ложем Чай Шэн’а с Най Фан, оглашали покой хаотичными трелями. Первое время Най Фан находила их пенье забавным. Но вскоре ночные концерты терпеть уже не было сил. Встав средь ночи, Най Фан принялась открывать за жилищем жилище, и вскоре прыгучие твари скакали по всей комнатушке. Най Фан, распаляясь, схватилась за тапку. Когда благоверный проснулся от мерных ударов, весь пол был усеян останками мертвых сверчков. Чай Шэн чуть не свалился с кровати.

– Прибить тебя мало! – вопил ошалевший супруг, со всей мочи дубася Най Фан кулаками.

Най Фан, «опасаясь потери опухшего, в синих разводах лица», не решилась явиться в родительский дом.

– Твой сынок человек или, может, скотина? – она попеняла Ци Юнь на свои синяки. – Из-за пары сверчков так меня разукрасить.

– Промой свою пасть! – раздраженная дерзкою речью Ци Юнь не взглянула на раны невестки. – Знать, было за что. Я ему не судья. Твой мужик, с ним сама разбирайся.

Най Фан, «попав носом в золу», чертыхаясь, отправилась в спальню:

– Его защищаете? Будете молча смотреть, как меня будут бить? Мы посмотрим, кого кто добьет в вашем драном лабазе.

С тех пор что ни день Най Фан лаялась с мужем, и прямо на ложе ночною порой иногда разгорались побоища. Тихо ругаясь, внимала их воплям заткнувшая уши Ци Юнь. Не желая встревать, пропускали их выкрики мимо ушей Сюэ Цяо с Ми Шэн’ом. Когда же в лабаз, наконец,  заявился У Лун, Най Фан, преградив свёкру путь, предъявила ему, как неделю назад предъявляла Ци Юнь, свое страшное, в кровоподтеках лицо. Глянув мельком на ссадины и синяки, тот брезгливо поморщился.

– Целыми днями вне дома кручусь, чтобы вас приодеть, чтобы вас накормить. А ты пуком вонючим меня донимаешь? – У Лун отпихнул её прочь. – Нет мне дела до ваших пиписькиных дрязг.

Среди ночи лабаз огласили истошные крики Най Фан, поминавшей одну за другою все язвы семейства. С засовом в руках за ней бегал по комнате голый Чай Шэн. Най Фан спряталась от разъяренном мужа под ложем и там продолжала орать:

– Твоя тетка – дешевая шлюха. Отец одноглазый «людей косит как коноплю». Хромой братец сестру придушил. Все уроды!

Тут скрипнула дверь.

– Ну-ка вытащи бабу свою, – на пороге стоял потемневший от злости У Лун.

Чай Шэн выволок из-под кровати Най Фан. Та, увидев У Лун’а, сжимавшего наполовину завернутый в тряпку предмет, онемела от ужаса. Прямо в лицо ей смотрел полированный ствол настоящего маузера.

– Ты права. Для меня человека убить, что травинку скосить. Пусть и с глазом одним, но я стреляю метко.

У Лун перевел ствол на тусклую лампу. Раздался хлопок. Повалил едкий дым. Разлетелись осколки стекла.

– Снова будешь охальничать, срам твой собакам скормлю, – задрав ногу в сверкавшей во тьме белоснежного шелка штанине, У Лун дал Чай Шэн’у пинка. – Отдери свою бабу. Чем жестче пропрёшь, тем покладистей будет. Все бабы дешевки.

Най Фан, чуть живая от страха, беззвучно осела на пол.

– Испугалась? – Чай Шэн подхватил жену под руки и перенес на кровать. – Меня можешь ругать-поносить, но не трогай отца. Всем известно, он «злобен душою, рукою тяжел». Разозлишь его, ладно бы ты, даже я могу пулю отведать.

Най Фан, словно рыба на суше, хватала ртом воздух:

– Скоты! Что один, что другой.

Отвернувшись к стене, она сжала свой палец зубами. Под ухом храпел погрузившийся в дрему Чай Шэн. За окном раздавался то близко, то вновь далеко перестук колотушки. Родители, выдав её в этот чертов лабаз – размышляла Най Фан – допустили просчет недостойный прощения: вся ее жизнь с этих пор превратилась в один беспросветный кошмар.

Вверх по реке поднимались груженные солью, промышленным маслом и хлопком суда. Меж шпангоутов, в темных углах зачастую таилось оружие, порох и опиум – груз для Портовой Братвы. Вместе с грузом суда доставляли известия. Как-то У Лун, надзиравший в порту за разгрузкой товара, услышал:

– В Шанхае на скачках убит Лю Пи Цзи. Семь раз в спину ножом. В луже крови издох. Фотографии тела на первых страницах газет. Шум и гам по всей Набережной[31].

– Посмотрите, почтеннейший Лун, – ему дали газету. – Вам больше не нужно его опасаться.

Бесстрастно взглянув на нечеткий засвеченный снимок, У Лун бросил в реку листки:

– Я газеты терпеть не могу: от них краской воняет.

У Лун еще долго стоял у реки, вспоминая, как годы назад он впервые ступил на полночную пристань. Ватагу портовых громил, что тогда измывались над ним, разметало по свету. Но он не забыл этих лиц. Не забыл, как под звуки их пьяной отрыжки терпел униженья, как ради кусочка соленой свинины назвал всех и каждого папой; и сердце его наполнялось неистовым, буйным страданием. Вытянув в стороны руки, он снова и снова взбегал и спускался по трапу, покуда душевная боль не прошла. У Лун спрыгнул на пристань и вдруг разглядел правым глазом юнца, крепко спавшего подле тюков с привезенным товаром. У Лун подошел и подергал его за бородку, сжав редкие волосы меж двух монет. Юный грузчик очнулся от сна.

– Назовешь меня папой, – У Лун был сама доброта, – и монеты твои. Назовешь, сможешь несколько дней не работать.