Ст. лейтенант. Назад в СССР. Книга 12. Часть 3 - Максим Гаусс

четко, доложил Кикоть. — Я майор КГБ СССР Кикоть Виктор Викторович. Со мной военнослужащие Советской Армии. Мы сбежали из лагеря смерти, что расположен в горах, на пакистанской территории. Капитан ЦРУ, контролировавший деятельность в лагере и часть его охраны была нами ликвидирована в процессе бегства. Остальные — там.

Он имел в виду догорающие пикапы, что совсем недавно преследовали нас по ущелью.

— Вы появились как раз вовремя, когда пакистанские наемники прижали нас у реки! — добавил Кикоть. — Если бы не ваше появление и помощь, вряд ли бы мы выбрались.

Старший, судя по возрасту и некоторой неуверенности в движениях — лейтенант, окинул нас быстрым, оценивающим взглядом, заметил окровавленную руку чекиста, нашу рваную, мокрую одежду. Вид у всех был очень плохой. Благо обошлось без серьезных ранений.

— Документы? — с недоверием спросил тот.

Вопрос максимально глупый. Если мы сбежали из плена, откуда у нас документы⁈ На выходе, с почестями вручили?

Но провоцировать конфликт в такой ситуации не следовало.

— Отобрали в лагере, — сухо буркнул я. — Я лейтенант Громов. Разведка. Группа «Зет».

Услышав позывной группы, лейтенант изменился в лице. Кивнул, опустив ствол автомата вниз.

— Громов? Серьезно? А доказать сможешь?

— Любые вопросы! — кивнул я. — Вы легко можете вызвать по радиосвязи майора Игнатьева или полковника Хорева, они подтвердят мою личность.

По лицу было видно, что тот засомневался. Но все-таки принял правильное решение.

— Хорошо. По одному, в вертолет.

Пока мы, пошатываясь, шли к ждущей «вертушке», двое десантников, что были с офицером, быстро обыскали наш пикап. Что они там намеревались найти, непонятно. Видимо наши слова, по поводу побега, воспринялись как-то иначе или до лейтенанта не до конца дошел смысл сказанного. А может, присутствовало какое-то недоверие.

Ящик со взрывчаткой С4 они не тронули — видимо, сочли обузой или не распознали. Сейчас это не имело уже значения. Главное вернуться обратно в расположение наших войск. Но это для остальных, а у меня было очень важное дело, которое требовалось закончить без отлагательств.

Нас быстро погрузили в железное брюхо Ми-24. Теснота, запах керосина и смазки, оглушительный гул — после адского ущелья это казалось чем-то невероятным. Своим, родным. Нахождение в вертушке в какой-то мере меня даже успокаивало.

Вертолет медленно оторвался от земли, достаточно тяжело набрав высоту, направился на северо-запад. Второй Ми-24 занял место где-то сбоку, прикрывая. Примерно через двадцать минут, когда при первых признаках рассвета показались очертания одной из оставшихся на территории Афганистана действующих советских авиабаз, по телу разлилось долгожданное, пьянящее чувство — мы практически на своей земле. Здесь безопасно.

Нас высадили на посадочной площадке небольшого опорного пункта.

Само собой, о том, что произошло на границе, экипаж уже доложил дежурному. Нас ждали.

Подбежали военные санитары, погрузили и унесли на носилках ослабевшего Кикотя. Остальных — Антонова, Рашида, Николая — повели на допрос и санобработку. На мне, как на старшем по званию после майора, сосредоточилось внимание дежурного офицера. Несколько минут ушло на короткий, но емкий доклад. Я опустил многие детали, связанные с Калугиным и Урду, про нашу операцию со спутником, списав все на невероятную импровизацию и удачу. Офицер, капитан с усталым лицом, делал пометки в блокноте, кивал. Очевидно, что это его мало интересовало — он думал только о том, как бы поскорее сдать смену.

Когда формальности были соблюдены, нас определили в пустующую казарму на окраине гарнизона. Само собой к нам приставили охрану. На всякий случай.

Несложнео предположить, что теперь меня перекинут куда-нибудь в центральный штаб, где меня уже ждут полковник Хорев, майор Игнатьев и остальная группа. Там, в штабе будут более детальные разбирательства. Майор — понятно, у него своя история. Им будет заниматься контрразведка — вот же удивятся его коллеги, которые давно уже списали Виктора в число пропавших без вести.

Остальные спасенные из плена бойцы не представляли особого интереса. Разве что их доклады о том, что они могли видеть и слышать в лагере смерти. Все они оказались там куда раньше, чем я. Впрочем, после того, что произошло, пакистанцы, скорее всего, быстро свернут объект. Здания, заборы и вышки бросят, а технику и людей вывезут. Но на это нужно время.

В казарме, наконец, пришло ощущение пусть временного, но относительного покоя. Истомленные, мы рухнули на койки. Рашид и Антонов почти мгновенно вырубились. Николай сидел в углу, уставившись в стену, его все еще трясла мелкая дрожь. Я понимал его — адреналин отступал очень медленно, оставляя после себя пустоту и содрогание. Чувства того, что смерть уже стоит у твоего плеча и неожиданным, дерзким побегом оттуда, откуда еще никто не убегал, смешались. Как бы психика не дала трещину.

Несмотря на усталость, несмотря на целую череду событий за последние двадцать четыре часа, сон мне не шел.

В моей голове, словно на кинопленке, прокручивались кадры прошедшего ада: холодные, предательские глаза Урду, надменная ухмылка Вильямса, перекошенное яростью лицо американского капитана, куклы, лагерь смерти… И над всем этим, как гигантская тень, маячила фигура генерала Калугина. Он был тем самым командным звеном, в решениях которого запутались и гибли люди. Он был той самой причиной, что неминуемо привела бы к гибели группы «Зет» на последнем боевом задании. Та ситуация с камерой, намеренно сбитый спутник, снимки лагерей, предательство Урду… А сколько еще всего я не знаю? Калугин по уши погряз в связях с ЦРУ и другими иностранными спецслужбами, что не были заинтересованы в успехах Советского Союза на мировой арене.

И, черт возьми, он оставался безнаказанным, прикрытый высоким положением, погонами и могущественными связями в Москве. Безнаказанность рождает беззаконие. А этот человек в погонах давно уже переступил все возможные границы. Его нужно остановить как можно скорее. Иначе, всплывет новое дело, в котором он вполне может преуспеть.

Лежать здесь, в этой казарме, и ждать, пока наша медлительная армейская и комитетская машина выяснения правды раскачается? Ну нет! Ждать, пока Калугин прикроет все следы, а меня, как неудобного свидетеля, аккуратно спишут или, того хуже, объявят предателем, найдя «неоспоримые» качественно сфабрикованные доказательства? Это было совершенно не в моих правилах.

Когда в казарме установилось тяжелое, ровное дыхание спящих, а Николай, наконец, свалился на койку, я бесшумно, как учили в спеццентре ГРУ, поднялся. Надел оставленную для нас в соседнем помещении чистую, но поношенную форму «афганку». Огляделся. Мой путь был иным, темным и опасным.

Просто так выйти из казармы нельзя — охрана не пустит. Им я вряд ли что смогу объяснить, а бить своих, ни в чем не виноватых парней, выполняющих поставленный приказ, я