Смерть императора - Александр Старшинов

– Ты – посол Траяна… Разве не откроют? – удивился Кука.

– В том-то и дело, что посол только в Хатре. В Селевкию мне император поручений не давал, писем – тоже… Союзнички дорогие, помните о своем долге – или что-то в таком духе прочитает правитель Хатры. Но с парфянами наш император более не ведет переговоров. Он их покоряет. Посему в Селевкии я не посол.

– А кому они откроют тогда? – озадачился Кука.

– О, вот в этом весь фокус! Хатрийскому каравану, например. Греческому торговцу. Надеюсь, Дионисий нам поможет.

– Дионисий – еще та змея. Он может услужить. Но точно так же может и предать. И продать – за пару сестерциев.

– Дороже.

– В смысле?

– Если он нас будет продавать – то дорого. Этот не продешевит.

Приск оглянулся. Основной караван отстал довольно-таки сильно – их разговор никак не могли услышать.

– Завтра или послезавтра мы захватим Дионисия, а в придачу – кое-какие нужные нам вещи и навсегда исчезнем отсюда.

– Полагаешь, это будет просто сделать? – неожиданно усомнился Кука. – По моим наблюдениям, все расчеты идут кувырком, когда они слишком сложные.

– Не слишком сложно – ведь Дионисий – наш гостеприимец, и мы будем жить в его в доме.

– С гостеприимцами так не поступают. Типа – запихал в мешок и увез.

– Мы же не будем его убивать. Или грабить. Мы просто попросим – очень настойчиво попросим его проводить нас до Селевкии на Тигре. А если он откажется – будем настойчивы. Аза службу отблагодарим. Щедро.

– Надеюсь, этот грек тебя не обхитрит… – вздохнул Кука.

Они остановили коней и подождали, когда подъедут Дионисий и его люди. В Хатру пусть они въедут первыми. Римляне – следом.

Глава V

Старый раб и новый враг

Да, верно опасался Кука – не всем замечательным планам суждено бывает воплотиться в жизнь именно так, как они были задуманы.

Вечером, располагаясь в отведенных покоях, Приск отметил про себя (и не только про себя, но поведал об этом и Куке), что Дионисий в сумерках отослал куда-то троих или четверых посыльных. При этом сообщение о прибытии послов от римского императора он отправил с гонцами двумя часами ранее. Кому теперь он сообщал важные сведения и что задумал ненадежный союзник?

Вечером Приск велел Канесу, Пробу и Менению стоять три первые ночные стражи возле гостевых покоев и в случае подозрительного движения в доме сразу будить всех римлян. Неясно, правда, было, что бы сумел в этом случае предпринять Приск, но караул не позволит потихоньку перерезать гостям горло. Четвертую стражу трибун стоял сам.

Утром он, Кука и Малыш направились на прием в священную часть города. Их лично встретил верховный жрец бога Шамша еще у ворот и, вручив каждому по серебряному амулету лучистоголового бога, провел римлян в храм, к алтарю, где высилась только что изготовленная статуя Траяна. Этот хатрийский Траян был очень похож и одновременно чудовищно не похож на самого себя – знакомые черты были искажены на восточный манер так, что прагматичный император превратился в восточного деспота, подозрительного, злобного и мстительного. Вглядываясь в этот каменный лик, Приск невольно содрогнулся. Но кто знает – может быть, правитель, которому он служит, таков на самом деле?

По возвращении с аудиенции Приск решил, что пора было приступать к исполнению задуманного – по своей воле или нет, но завтра Дионисий покинет Хатру вместе с римлянами. Трибун решил выехать сразу же после аудиенции у правителя Хатры. Задерживаться дольше не стоило – в любой момент хатрийцы могли обнаружить, что фабры подменили детали машин, и стрелять все эти замечательные баллисты не будут.

К тому же Канес и Проб вместе с провожатыми уже явились с рынка – по приказу трибуна на каждого купили они по длинной хатрийской тунике и по плащу. Переодевание, разумеется, не гарантировало неузнавания, но все же в таком виде римляне должны были привлечь меньше внимания.

Приск направился из гостевой половины дома в хозяйскую. Сейчас предстояло исполнить самую тонкую часть их плана – уговорить Дионисия поехать вместе с римлянами в Селевкию. Или просто скрутить грека и запихать в мешок – как выразился Кука. Если честно, то Приск не был уверен, что выделенных Адрианом денег хватит на подкуп грека.

Но в хозяйском таблинии Дионосия не было – в кресле сидел какой-то молодой человек в длинной вышитой хатрийской тунике, перепоясанной украшенным каменьями поясом. По обеим сторонам от кресла по местному обычаю стояли курильницы с серебряными крышками, и голубоватый дым не давал четко рассмотреть лицо.

Молодой человек поднялся. Шагнул ближе.

– Сабазий! – Лишь очутившись почти вплотную с беглым своим рабом, Приск узнал его.

– Трибун Гай Осторий Приск! – Сабазий, вместо того чтобы поклониться или поцеловать руку господину, надменно выпрямился. – Не называй меня больше чуждым мне именем Сабазий! Меня отныне величают моим истинным именем Илкауд. Я сижу по правую руку от правителя города.

– Ты же мой раб, Сабазий! – насмешливо заметил Приск. – Мой раб, которому я так и не дал свободу…

– Я обрел свободу, когда ступил на землю Хатры.

– Ошибаешься, Сабазий! – Приск нарочно сделал ударение на рабском прозвище. – Хатра объявила себя союзником Рима и, значит, обязалась уважать наши законы и не давать прибежище беглым рабам! Посему по закону на территории Хатры ты – мой раб… Мой беглый раб, – уточнил Приск.

«Ну и речь… – отметил он про себя, – вполне бы подошла для какого-нибудь Сцеволы[47]».

– А беглые рабы не сидят по правую руку от правителей, – завершил свой монолог Приск.

Сабазий на миг растерялся, но только на миг.

– Я заявлю перед всем миром и перед правителем Хатры, что ты дал мне свободу…

– Я обещал тебе свободу, Сабазий, как ты помнишь. Но ты отказался, чтобы продолжать следовать за мной. Чтобы всюду оставлять свои указания и знаки как лазутчик Хатры. Ты выбрал рабство и остался рабом.

– А я… – Сабазий-Илкауд постарался набрать в грудь как можно больше воздуха, чтобы выглядеть значительнее, но не получалось бывшему рабу казаться значительнее римского военного трибуна. – Скажу, что ты лжешь… Мое слово против твоего.

– Нет. Тут ты ошибаешься. Твое слово против моего и моих свидетелей. Или ты не ведаешь, что мои друзья тоже здесь. Малыш и Кука подтвердят, что ты по-прежнему мой раб.

В задачу Приска входило – запугать дерзкого и заставить рассказать о своих планах, о тайных передачах знаков, узнать имена доверенных лиц… Но трибун позабыл, что беглый раб глотнул воздуха свободы, вернул прежнее имя, уверился, что он вновь Илкауд, один из знатнейших людей в Хатре.

А посему Илкауду и в голову не пришло склониться перед прежним господином. Напротив, он шагнул ближе и глянул Приску в глаза – благо были они практически одного роста.

– А зачем, во имя бога Шамша, ты явился сюда? Ты, трибун, в сопровождении центуриона преторианцев – таким важным птицам впору быть послами, а не сопровождать гору деревяшек и веревок, что вы привезли в дом Дионисия.

Приск смутился. На краткий миг, но смутился. И чуть повысил голос:

– Мы прибыли подтвердить дружбу Рима и Хатры…

Сабазий рассмеялся:

– Ты лжешь! Я слишком долго был твоим рабом и отлично знаю, сколь тонкие поручения дает тебе твой патрон Адриан. И уж никогда бы он не отправил тебя что-то такое подтверждать… Он ценит твой ум. Я знаю… – Сабазий вдруг замолчал. – Так ты нашел…

Что именно Приск нашел – Илкауд не договорил. Развернулся и рванул к двери. Приск оказался проворнее – несмотря на легкую хромоту. Одним прыжком настиг он хатрийца, но тот успел повернуться и, уперевшись спиной в закрытую дверь, рванул из ножен кинжал. Клинок Приска он бесстрашно отвел рукой – брызнула кровь, клинок дошел до кости – но и сам Сабазий нанес удар. Метил в шею, зная, что не пробьет трибунский доспех. Удар ожидаемый – Приск успел попросту перехватить руку. Несколько мгновений они мерились силами, но неотвратимо клинок поворачивался в сторону Сабазия. Тот закусил губу до крови и напрягался из последних сил, но смелый и глупый жест – парирование голой рукой кинжала – сделал свое дело, кровь лилась обильно (Приск слышал дробное падение капель), и с каждым мгновением Сабазий слабел. Хатриец попытался позвать на помощь… но лишь сумел прохрипеть нечто невнятное, потерял концентрацию, и кинжал очутился уже возле его шеи. Коснулся кожи.

– Я спас тебе жизнь… – выдохнул Сабазий.

Приск слышал и не слышал. В такие мгновения все доводы теряют смысл.

Еще одно усилие – будто в реечной передаче механизм перескочил на один зубец. Тело Сабазия обмякло и сползло по закрытой двери на пол. Лужа крови стала быстро растекаться.

– Глупо напоминать, что спас жизнь, после того как захотел ее отнять.

Трибун огляделся, не зная, что предпринять. Убийство в любом случае убийство. Вряд ли правитель Хатры примет в оправдание слова Приска, что зарезанный им нобиль Хатры являлся его рабом. Будь Сабазий жив, беглецу бы не отпереться. Но, мертвый, он обрел раз и навсегда свободу. Любой житель Хатры скажет, что римляне убили его, а теперь порочат, рассчитывая на то, что ушедшему из жизни уже не сказать ни слова в свою защиту. Зарезали, а теперь пытаются представить как драку. Нет, на хатрийское правосудие рассчитывать не стоит. Это не римский суд, где обвинитель и защитник состязаются перед судьями, трактуя законы и представляя собранные доказательства.