Смерть императора - Александр Старшинов

– Что для тебя главное, Секст? Деньги? Риск? Свой дом?

– Вернуть долг, – ответил Молчун.

– Кому? – изобразила непонимание Арсиноя. – Этому ростовщику? Так все его имение конфискуют… Ты ничего ему не должен – уж об этом Нигрин позаботится.

– Нет, я о другом долге, – покачал головой Молчун. – Омоем контубернале Приске.

Более ни о чем он распространяться не стал. Арсиноя усмехнулась.

– Секст… я ведь знаю – никто не похищал Авидию. Нянька опоила ее настойкой, и девчонка мирно спала в своей спальне, пока ты штурмовал виллу. Вместо нее в одеяле ты вынес чужую девчонку.

– Сладкоежка похищал детей свободных. Разве ты не рада, что его поймали?

– Ты должен был посвятить меня в свой план.

– И ты бы согласилась мне помочь?

– Нет.

– Вот видишь. Значит, я правильно сделал.

– Нигрин не даст замять это дело, – помолчав, заметила Арсиноя. – Умно… Но ведь затея могла сорваться. Моих людей убили бы. Что скажешь?

– Ты останешься в этом поместье навсегда…

– Зато ты завтра его покинешь! – выпалила Арсиноя.

Маленький Гай Осторий спал в эту ночь в спальне для гостей и будил криками спящую рядом Кору.

Когда Сладкоежку повезли распинать, толпа валила за город поглядеть, как будут привязывать к кресту жирную тушу вольноотпущенника. Богач наверняка бы выкрутился, если бы крал у бедноты. Вот только найденные в его доме дети принадлежали тоже людям богатым. А попытка похитить племянницу Нигрина прямо из дома – что Сладкоежка отрицал совершенно безрезультатно – гарантировала ему смертный приговор.

Сына своего Гермия так и не нашла. Но решила взять в дом вольноотпущенницу Молчуна Кору. Девочка обещала вырасти красавицей. Кто знает, может быть, однажды, уже сделавшись хозяйкой лавочки тканей, она встретит бывшего гладиатора, которому за победу на арене вручили деревянный меч и дали свободу. Нижняя часть лица его окажется изувечена давним переломом челюсти, а на груди и руках – немало шрамов от мечей и трезубцев. На арене гладиатора кликали Быком, за невнятное мычание вместо речи. Но он помнил, что когда-то мать называла его Аристобулом.

Но пока еще никто не знает – распорядится так Судьба или нет… Она ведь так капризна, и то, как она все закрутит, напридумывает, искорежит, – предугадать никогда нельзя.

Глава IV

Хатра

Разными дорогами идешь ты по миру.

Бывают дороги привычные – которыми ты следуешь день ото дня, – ноги сами идут по ним, взгляд отмечает знакомые приметы. Такие дороги становятся частью тебя. Мы сворачиваем на них по привычке – хороша ли та привычка или нет – уже не задумываемся об этом. Знаешь наперечет милевые столбы, помнишь все надписи на каждом.

Есть дороги, на которые нас толкает чужая воля. Такая дорога трудна и тяжела вдвойне – тот, кто слаб душою, постарается как можно скорее уговорить себя, что это – именно его дорога, он ее любит до беспамятства и хочет по ней идти. Другие, отшагав ненавистный путь, намертво забудут, что шли по этой дороге когда-то, даже милевой камень на обочине им ни о чем не напомнит, даже гробница товарища, на которой ты выбил свое имя в посвящении, не заставит тебя вспомнить об этом пути. Ты решишь, что это – просто кто-то другой, носящий такое же имя, оставил на этой дороге свой след. И, пройдя по второму разу, все точно так же забудешь, как и в первый.

Есть дороги удивительные – каждый шаг по такому пути – погружение в тайну. Каждый поворот – как открытие.

Есть дороги пустые – на них ничего не находишь – только теряешь. Но ты почему-то возвращаешься на этот проклятый путь в надежде достичь – и снова проходишь дорогой потерь.

Бывают дороги ненужные, которые ты проходишь неведомо зачем, их длинные змеиные кольца уставлены по обочинам гробницами зря потраченного времени.

И, наконец, есть дороги, на которые во второй раз ступать не следует.

Именно такой была дорога в Хатру. Впрочем, во второй раз по ней из всего римского отряда ехал только трибун Приск – для остальных дорога эта была в новинку и еще не выказала своей сущности. У каждого на этом пути были свои тревоги и заботы.

Малыш был озабочен предстоящей сборкой машин – делом ответственным, если учесть, что взял он с собой лишь четверых фабров – ветеранов, прошедших дакийские войны, привыкших к северным холодам и теперь особенно страдавшим от жары и засушливости Востока.

Кука же радовался как ребенок только что купленным новеньким доспехам центуриона, что достались ему фактически даром – покупку оплатил из своих средств Адриан.

Канес и Проб, легионеры Шестого легиона, относились к дороге как и должны относиться легионеры – следили за тем, нет ли поблизости чего опасного, заботились о фураже и воде и вечерами на стоянке чистили оружие.

Менений, включенный в отряд по просьбе Приска и обнадеженный обещанием римского гражданства, мечтал о подвигах, но при этом не забывал вечерами тренироваться: работать с мечом и стрелять из лука. Он был неплохим стрелком, пожалуй лучшим в их отряде. Фламма как-то попробовал с ним соревноваться и был немедленно посрамлен.

Что касается Фламмы, то он взял с собой в дорогу футляр со свитками и днем, в самую жару, когда отряд обычно останавливался на привал, расположившись в тенечке, читал свитки, пока другие спали. Читал он только что вышедшую книгу Плутарха «Красс» [46].

Дорога до Хатры – путь неблизкий. Римский отряд был не особо велик – зато Дионисий и его спутники двигались в сопровождении двух десятков слуг и полсотни охранников.

Тяжелые повозки, груженные деталями машин, едва тащились по караванной дороге, более пригодной для перевозки грузов на верблюдах или ослах. Хорошо, если десять миль удавалось миновать за день. В полдень, по самой жаре, делали привал на два или три часа, хатрийцы ложились спать, и римлянам ничего не оставалось, как тоже сделать временный полог и растянуться в тени. О легионерских марш-бросках в компании с хатрийцами можно было забыть.

Однажды во время одного из таких привалов Малыш подошел к Приску, огляделся – не может ли кто их услышать. Но Кука спал, а Фламма погрузился с головой в книгу, так что Малыш присел рядом и шепнул трибуну:

– Я должен сказать тебе одну вещь… – Он вновь огляделся. – Похоже, в машинах неправильно сложены детали. Мы ведь собирали их в Антиохии и проводили пробные стрельбы – не горящими ядрами, но обычными. Потом все машины разобрали. Целиком такие махины до Хатры не довезешь. А теперь я заглянул в одну повозку и вижу – натяжные механизмы совсем не от этих машин. Я ведь все рассчитывал как надо – а теперь получилось, что стрелять они не будут.

Малыш оглянулся и поглядел на спящего под белым пологом в тенечке Дионисия. Римляне не стали в этот раз натягивать полог – просто расположились в тени холма за камнями.

– Бывает. Верно, твои фабры случайно перепутали их с деталями других машин, – не моргнув, сообщил Приск.

– Я могу исправить, – предложил Малыш. – Правда, это будет трудно и времени потребует много…

– А надо? – удивился Приск.

На лице Малыша сначала отразилось удивление, затем – радость понимания.

– Ну вот… – сказал печально Приск. – Этого я больше всего и боялся. Что ты все поймешь, а по твоей роже догадаются и хатрийцы.

– Я буду молчать… – пообещал Малыш.

– Твоя физиономия все скажет.

– Я постараюсь выглядеть мрачно.

– Говори всем, что у тебя болит зуб. Фламма заварит тебе какой-нибудь травы из своих припасов, а ты пей. Когда у человека болит зуб, к нему никто не пристает.

– Это точно, – согласился Малыш.

– Особенно когда в этом человеке больше шести футов роста… – уточнил Приск.

Когда город появился рано утром на горизонте, трибун облегченно вздохнул. Хотя радоваться было особенно нечему – пока что они выполнили только часть задания – самую легкую. И при этом ничего еще не достигли.

Трибун на своем гнедом красавце ехал впереди отряда. Кука на вороном жеребце-ветеране не отставал. Не обманул торговец – отличного скакуна продал.

– Кука, тебе в Хатре особое поручение, – приказал трибун. – Следи за Малышом. Хатра – опасный город. Как бы он не натворил чего недозволенного – полезет со своими фабрами искать инструмент или еще зачем и попадет в какое-нибудь запретное место. И чем скорее мы уберемся отсюда – тем лучше. Из дома без надобности не выходить и куда не надо – не соваться, а то вмиг лишишься головы. А если выходишь – бери кого-нибудь из людей Дионисия.

– Не проще ли нам сразу было ехать в Селевкию? – уточнил Кука.

– Э, друг мой, ты забыл, что наш план не так прост. Никто не откроет ворота города, если приедет военный трибун Шестого легиона и попросит это сделать. Даже если очень настойчиво попросит.

– Ты – посол Траяна… Разве не откроют? – удивился Кука.

– В том-то и дело, что посол только в Хатре. В Селевкию мне император поручений не давал, писем – тоже… Союзнички дорогие, помните о своем долге – или что-то в таком духе прочитает правитель Хатры. Но с парфянами наш император более не ведет переговоров. Он их покоряет. Посему в Селевкии я не посол.