Вдоль берега Стикса - Евгений Луковцев

криворуким ремесленником, оказались нестройными и противными. Алька уселся у постамента каменной скульптуры, изображавшей неизвестного старика с посохом, покрутил колки, пощипал струны, кое-как выровнял звучание. Приложил смычок.

Сначала он просто играл, а солдаты, казалось, не обращали внимания. Они не могли подойти и постоять рядом, послушать, потому что таскали брёвна и доски, валили деревья сучьями на дорогу, закрепляли под углом целые секции ажурной железной решетки с ограды собора, которая очень удачно была украшена сверху острыми наконечниками.

Алька играл одну из старых мелодий, мотив которой запомнил в подвале у Якова, слушая старый патефон в отсутствие хозяина. Поймав очередной восторженный взгляд, захотел вдруг спеть.

Что можно петь под скрипку? Яков делал это только пьяным, под старую разбитую гитару, да и играть на ней старик почти не умел. Орудуя смычком, даже так спеть будет непросто. Но других песен Алька попросту не знал.

Он запел. От души, сам не понимая половины слов, чудных и бессмысленных, просто застрявших когда-то в памяти. Безумно фальшивя и сбиваясь с мотива, когда слишком близко ухал взрыв. А солдаты, эти усталые обреченные люди, смеялись, подбадривали, в конце каждой песни свистели и хлопали в ладоши.

Время от времени внизу, в проулках показывались и снова убегали черти, иной раз на площадь просачивались группы выживших горожан. Город теперь пылал со всех сторон, зарево сливалось с багровым закатом. Все, кто хотел спастись, стремились сейчас сюда и становились новыми слушателями.

Он спел им весь репертуар деда Якова. Спел про еврея, про такие дела, о любви, а потом один раз ещё про еврея. Затянул было про чай, но тут заметил тревогу на лицах и остановился.

Над городом висела тишина. Вздох, другой, третий. Потом в ней проявился тонкий писк, словно далеко-далеко зудит комар на грани слышимости. Постепенно звук становился чётче и громче, наконец превратился в вой, яростный дикий визг. С таким первый встреченный в алькиной жизни чёрт сегодня утром бросался на него в атаку.

Азраил прогремел сапогами по булыжной мостовой, махом переметнулся через самую крупную баррикаду. Он снова был грязен, заляпан черными пятнами, словно выкупался в нефти. Обух топора укоротился на треть, теперь вместо гладкой закругленной рукояти остались лишь расщепленные занозы. На лезвии добавилась пара глубоких зазубрин: всё же топор ковался для рубки мяса, а не доспехов. В спине, под левой лопаткой, торчали два древка от стрел, но дьявола эти мелочи сейчас не волновали.

— Ну что, смертнички, готовы? Встречайте! — прокричал Азраил и захохотал.

Люди оторвали взгляд от этакого чудовища, посмотрели вниз. На площадь из улиц и переулков выплёскивались волны чертей, в темноте сливавшиеся в одно живое, воющее и скрежещущее море.

— У меня для вас две новости! — объявил дьявол. — Начну с хорошей. Сейчас стемнеет.

— Что ж в этом хорошего, образина ты корявая? — возмутился лысый и почти беззубый старик с охотничьим луком в руках.

— Ваши враги живут в огненном пекле, — не обиделся Азраил. — К свету пламени привычны, а вот в темноте черти ни черта не видят, уж простите за каламбур.

— А вторая новость? — напомнили от баррикады.

— Вторая плохая. Город горит со всех концов, а огонь, как вы знаете, всегда ползёт вверх. Несмотря на ночь, светло на нашем холмике станет очень скоро. Так что постарайтесь нарубить этих ублюдков как можно больше, покуда силы тьмы на нашей стороне!

Тут он обернулся и, оскалив клыки, уставился прямо на Альку.

— Что ж замолчал, певун? Ты так знатно пищал, что у козлов от этой музыки прямо челюсти сводило! Любо-дорого кромсать! Так что ты уж давай, задай жару! Спой нам еще, да пободрее! Чтобы всех проняло!

Он с вызовом посмотрел на окна запертого изнутри собора и перешел на трубный бас, слышимый, наверное, даже на том берегу реки:

— Спой нам так, певун, чтобы даже у трусливых кур открылись глаза и осыпались перья. Чтоб глухие услышали, земля дрогнула, а небеса разверзлись! И чтобы нам, живым, подыхать было веселее!

Алька смотрел в это злое, перекошенное яростью и боевым угаром лицо, и руки сами подняли скрипку к плечу. Он вспомнил ритм, с которым Азраил танцевал свой убийственный танец. Скрипка взвизгнула, отсчитав первый такт.

Раз, раз,

Раз — два — три.

Многим из нас не дожить до зари.

Раз, раз,

Новый приказ,

Новая слава и смерть ждет нас.

Шаг, шаг,

Дробь сапогов,

Кованных лат — последних оков.

Шаг, шаг,

Выше флаг!

Руку на гарду, пальцы в кулак!

Так, так,

Пусть видит враг:

Умный сбежит, а умрёт дурак.

Вот, вот,

В последний поход,

Как судный глас буцинатор ревёт.

Вот, вот

За взводом взвод

Мы поднимаемся

На

Эшафот.

* * *

Ливень заливал долину.

Прибивал к земле молодую тонкую траву, смывал пыль с камней и копоть с кирпича. Дымы пожарищ сдулись, словно у них в основании закрутили вентиль. Тугие струи хлестали по руинам славного города, по немногим уцелевшим крышам, по потным спинам, грязным лицам, поднятым к тёмному, неприветливому грозовому небу.

— Люблю дождь, — сказал ангел. — Он очищает и несёт начало новой жизни.

— Ненавижу. Слякоть. Но приди он немного раньше, сохранил бы жизни паре сотен неплохих людей, — пробурчал в ответ дьявол и вдруг пристально взглянул на собеседника. — Так же, как и ты!

Алька их препирательств почти не слушал. Он поминутно вытирал воду с лица и всё смотрел туда, за ограду. На площадь, по-прежнему усеянную телами захватчиков и защитников. Рассветная серость и потоки воды скрыли детали, но воображение гротескно дорисовывало в мозгу этот инфернальный, кровавый пейзаж, что на всю оставшуюся жизнь впечатается теперь в память.

— Что поделать, он пошёл в своё время, — развел руками ангел. — Так уж сложилось. Никто не может влиять на природу по своему желанию.

— Серьёзно? — Азраил закашлялся. — Ты и сейчас считаешь всё случившееся случайностью? Будешь утверждать, что этот дождь не смывает улики, а просто орошает землю?

— Это опять в тебе говорит твоя дьявольская суть. Ты во всем видишь зло, черную волю и заговор. Но иногда дождь — это просто дождь.

— Да уж, не зря люди придумали поговорку про божью росу. Расскажешь про "просто дождь" своим братьям, когда ментальный эфир восстановится. Подозреваю, что случится это очень скоро, как только тучи уйдут. И все о-о-о-очень удивятся тому, что ты жив.

— Ну конечно.