Влюбленная Пион - Лиза Си

Я опять встала на ноги, замерла на секунду, чтобы в последний раз посмотреть на мое отражение в воде, а затем вернулась в коридор. Я прошла к воротам. Отец как-то объяснил мне, что эти ворота заслоняют нас от огня и ветра. Наружная сторона была выполнена из проч­ного дерева. Ворота защищали нас от любой непогоды, а также от призраков и бандитов, которые поддавались на уловку и думали, что внутри сада нет ничего ценного или интересного. Внутренняя сторона ворот была об­шита отшлифованным камнем, чтобы загородить наш дом от пожаров и помешать силам зла, если они попы­таются проникнуть в наш дом и сад. Когда я касалась этих камней, у меня было чувство, что я касаюсь холод­ного инь земли. Затем я направилась в зал предков. Я поклонилась бабушке, зажгла благовония и попроси­ла ее дать мне сил.

Наконец я очутилась в библиотеке моего отца. Вой­дя внутрь, я сразу поняла, что папа отсутствовал уже довольно давно. В воздухе больше не носился запах та­бака или ладана. Поддоны, на которых летом клали лед, были убраны, но, несмотря на осеннюю прохладу, ник­то не принес в комнату жаровней. Но главное, из биб­лиотеки и из всего нашего дома исчезла энергия его де­ятельного ума. Отец был самым важным человеком в усадьбе семьи Чэнь. Я могла бы почувствовать его от­сутствие, даже сидя в одиночестве в своей комнате.

Я подошла к полкам и выбрала лучшие собрания сти­хов, историй, мифов и религиозных текстов, которые смогла найти. Мне пришлось трижды ходить в свою комнату, чтобы перенести их туда. Наконец я вернулась в библиотеку и присела на минутку на край папиной кушетки, задумавшись, не понадобится ли мне еще что-нибудь. Я выбрала еще три книги из стопки, стоящей в углу, затем вышла из библиотеки и направилась в свою комнату. Войдя, я закрыла за собой дверь. На этот раз это было мое решение.

Разбившийся нефрит

Весь следующий месяц я провела, склонив­шись над книгами: я перечитала все двенадцать изданий «Пионовой беседки», которые мне удалось собрать, и переписала все заметки, когда-либо сде­ланные мной, на поля двух томов оперы Тан Сяньцзу, изданных при жизни автора. Их подарила мне моя бу­дущая невестка. Закончив с этим, я окружила себя па­пиными книгами и стала перечитывать их. Приблизи­тельно через месяц мне удалось обнаружить почти всех авторов заимствований в первом томе (кроме трех) и большую часть во втором томе. Я не стала объяснять термины или аллюзии, комментировать музыку или игру актеров, сравнивать «Пионовую беседку» с другими опе­рами. Я писала крошечные иероглифы, пытаясь вмес­тить их между строками текста.

Я не выходила из комнаты. Я позволяла Шао мыть и одевать меня, но отворачивалась от еды, которую она приносила. Мне не хотелось есть, а легкое головокру­жение словно придавало моим мыслям и записям яс­ность. Когда ко мне приходили мои тети или кузины и приглашали меня прогуляться в саду или присоединить­ся к чаепитию и поесть клецок в Весенней беседке, я вежливо благодарила их, но отказывалась. Разумеется, мое поведение вызывало недовольство моей матери. Я не говорила ей, чем занимаюсь, и она не спрашивала. «Ты не станешь хорошей женой, если будешь прятаться в комнате с книгами твоего отца, — говорила она. — Приходи в Весеннюю беседку. Тебе нужно позавтракать. Слушай своих тетушек. Пообедай с нами. Ты должна научиться правильно обращаться с наложницами мужа. Я жду тебя за ужином. Ты должна уметь поддерживать приятную беседу».

Внезапно все стали настаивать на том, чтобы я боль­ше ела. Но мама долгие годы поучала меня, что мне нельзя объедаться, чтобы не стать такой же толстушкой, как Ракита. Она хотела, чтобы я была стройной в день своей свадьбы. Но я поняла, что могу управлять только своим телом, и потому ничего не ела. Разве влюбленные быва­ют голодны? Такое случается с каждой девушкой. Каж­дая девушка знает, как это бывает. В моем сердце жила мечта о поэте. Все мои мысли были о нем, и мне каза­лось, что его образ защитит меня от одиночества в браке, а мой желудок... Он был пуст, и мне было все равно.

Я подолгу лежала в кровати. Целыми днями я читала два подаренных тома. Ночью в моей комнате горел туск­лый свет масляной лампы. Читая, я все чаще думала о деталях, связав которые, Тан Сяньцзу получил глубокое и целостное произведение. Я раздумывала о ключевых моментах оперы, предзнаменованиях, особых мотивах, а также о том, как каждое слово и действие отражало чув­ство, ставшее для меня наваждением, — любовь.

Сливовое дерево, например, было символом жизни и любви. Линян и Мэнмэй впервые встретились под сливовым деревом, там ее похоронили и там же он вос­кресил ее к жизни. В самой первой сцене Мэнмэй меня­ет свое имя, потому что ему приснилась слива, и назы­вает себя Сном о сливе. Но это дерево также напомина­ет о Линян, потому что цветам сливы свойственна дев­ственная красота — ведь они такие нежные и воздуш­ные. Когда девушка выходит замуж, ее прелесть начи­нает испаряться, и вскоре она навсегда теряет свою за­гадочность. Ей еще предстоит выполнить множество обязанностей: родить сыновей, почитать предков мужа, быть благочестивой вдовой — но она уже начала сколь­зить по направлению к смерти.

Я достала брусочек туши, растерла ее на камне, сме­шала с водой, а затем, стараясь, чтобы иероглифы выг­лядели как можно красивее, записала свои мысли ввер­ху страницы первого тома: «Большинство тех, кто со­жалеет о весне, особенно трогает зрелище упавших лепес­тков. Так было со мной, когда я в последний раз вошла в наш сад. Линян видит цветы и понимает, что ее молодость и красота уходят. Она не знает, что ее жизнь также дер­жится на волоске».

Опера всегда сильно воздействовала на мое вообра­жение. Меня особенно занимала нарисованная карти­на романтической страсти, которая так сильно отлича­лась от устроенных другими людьми браков, лишенных любви. Я привыкла к ним в усадьбе семьи Чэнь, и мне было суждено повторить судьбу моих родственниц. Мне казалось, что цин — это благородное чувство, высшее устремление любого мужчины и женщины. Мне дове­лось испытывать его всего три ночи, когда светил моло­дой месяц, но я верила, что это чувство придало смысл всей моей жизни. «Все начинается с любви, — написала я. — Сначала Линян вышла в сад, затем увидела сон, но ее любви не было конца».

Призрак Линян и Мэнмэй наслаждались, когда за­нимались игрой в дождь и облака. Они так искренне любили друг друга — совсем как я и мой поэт, — что их ласки совсем не были похожи на те отвратительные вещи, которые мужчина проделывает с наложницами. «Их любовь нельзя назвать плотской; она божественно чиста. Линян всегда остается благородной дамой», — на­писала я и задумалась о том, что чувствовала в после­дний вечер в павильоне Любования Луной.