Бриллиант в мешке - Юлия Винер

– Теперь садись, – говорю.

И тут является Моти-санитар.

Улыбка во всю физиономию, в руках полиэтиленовый пакет. Подошел к кровати, спросил, как себя чувствую, кивнул на телевизор, говорит:

– Во кошмар, а?

И что они все с этим кошмаром? Надо будет, думаю, глянуть, и спрашиваю:

– Принес?

Он пакет держит, смотрит на Татьяну, говорит:

– Вас годы ничуть не испортили! Совсем как на фото.

Она, конечно, ничего не понимает, стоит молча, только брови приподняла.

Он дальше:

– Знаете, сколько мне этот ваш портрет искать пришлось? В чем копаться?

– Кончай разговоры, – говорю, – давай сюда. Таня, у тебя сотня есть? Дай ему.

– Сотни нет, – говорит растерянно. – Шекелей восемьдесят…

– Ладно, – говорю, – сколько есть. Потом добавлю. Моти, давай.

Моти открывает пакет и произносит:

– Пам-пам! Вот вам ваш портрет ненаглядный! – И подает мне портрет.

То есть именно портрет.

Все на месте – фотография, какие мы молодые и красивые, сзади картонка, спереди чистое стекло, все аккуратно зажимами скреплено.

Портрет есть. Портрет как таковой.

А рамки нету.

Мохнатенькой моей рамки с кистями – нету.

29

Я и не ожидал, что на Татьяну так подействует. Портрет я с собой в больницу взял из конкретных целей надежности, и никаких побочных мыслей у меня не было. А тут вижу, стоит, смотрит, и слезка по щеке потекла. Она отвернулась, слезку поскорей вытерла, чтобы Моти не заметил. Но я-то заметил. Сперва думаю, чего это она, а потом понял, прошибло ее, что я наш свадебный портрет в минуту жизни трудную взял с собой. Это хорошо, но в данный момент развивать тему некогда.

– А рамка где? – говорю.

Моти говорит:

– Да ты скажи спасибо, что портрет вытащил. Он знаешь где уже был? Я его едва дезинфекцией оттер. А рамку твою мохнатую даже в руки брать опасно. Это все уже в прачечную пошло, разом с грязным бельем. Мне там едва удалось их уговорить, чтоб пустили порыться, хорошо, на контейнере была надпись нашего отделения. А больные у нас всякие бывают, и рамка твоя теперь сплошной рассадник бактерий.

Я даже про боль забыл, пытаюсь подняться.

– Мне рамка нужна! – кричу. – Иди найди рамку!

Татьяна наклонилась ко мне, за плечи держит: что ты, Мишенька, что с тобой, какая еще рамка.

– Такой типа футляр! Я его специально сделал! Для нашего портрета!

– Специально… – отпустила меня, и смотрю, опять в глазу блестит.

Моти говорит:

– Да плюнь ты на эту тряпку, тоже сокровище, новую сделаешь. Главное, выздоравливай поскорей. Ну, я пошел… – И смотрит выжидательно на Татьяну, денег ждет.

Татьяна этого не замечает и спрашивает:

– А как оно выглядит? Я схожу поищу.

– Сходи, – кричу, – сходи, Таня! Выглядит просто, такое черно-голубое макраме косичками и с окошком для фото. А снизу типа бахромы, и на концах висят бомбошки разной величины.

Моти даже сплюнул:

– Бомбошки твои теперь просто комья грязи. Черт-те что туда впиталось.

И повернулся к двери.

– Иди, Таня, скорей. Может, еще не запустили. Беги! И деньги ему отдай.

Таня бросилась за ним, деньги из сумочки на бегу вынимает.

Только бы успела.

Интересно, сообразила она, что это за бомбошки, или из-за одних только чувств пошла?

30

Смешно все-таки человек устроен.

Сколько раз я за последние дни решал про себя, что не нужны мне эти стекляшки и вся эта возня, а между тем голова все время чем занята? И даже в такие решающие моменты, как операционный период, и особенно когда жена бросила.

Что мне, эти стекляшки важней, чем Татьяна? Да никоим образом. Мне ее вернуть необходимо, и особенно в создавшейся ситуации. Однако вот, видел, как она размягчилась от портрета, понимал, что нужно воспользоваться моментом и дальше давить на эту точку, и что же? Вместо этого послал ее спасать все те же стекляшки. Если найдет и принесет, то сразу опять охладится, а если нет…

Если нет, то окончательно решаю плюнуть и больше не искать.

Их там в прачечной при разборке белья выкинут с прочим мусором, и туда им и дорога.

А сам сконцентрирую все усилия на выздоровлении и на Татьяне. Что это я, в самом деле? Какую кутерьму в жизни у себя навел. Положим, не по своей инициативе, а по случайности судьбы. Но я своей судьбе всегда был хозяин, что ж теперь-то так? Нет, надо напрячься и восстановить все, как было.

Ногу буду упорно разрабатывать, упражнения я все нужные знаю. А Татьяна сейчас беспомощного уж наверно не бросит, а там посмотрим. Ей ведь потом и дома придется за мной ухаживать, и привыкнет опять, а я учту опыт, и почаще буду ей слова говорить, и Кармелу-соседку полностью исключу, разве что блюдо какое иногда. И пойдет у нас прежняя хорошая жизнь…

А если отыщет и принесет?

И даже если принесет, все равно выкину.

Те все выкину и оставлю себе только один. Самый большой и красивый, Красный мой Адамант. Вот он у меня под рукой, в перчатке завязан. Теперь уж не потеряю. Покатал его в пальцах, даже сквозь резину грани ощущаются. Делать с ним ничего не буду, оставлю себе, пусть и правда будет мой талисман. А может быть, со временем, когда все забудется, Татьяне подарю. Ювелиру отдавать опасно, я сам проволочки золотые или серебряные раздобуду и сплету ей нашейное колье, и пусть носит открыто, все равно никто не подумает, что настоящий камень. Вот потеха будет! Моя жена будет носить на шее знаменитый миллионный бриллиант и никому даже и в голову не придет!

Так меня эти мысли развеселили и успокоили, что начал задремывать, тем более из капельницы все время лекарство поступает. Но вспомнил про телевизор. Надел наушники и повернул его к себе.

31

У-ау! как здесь говорят.

Описывать не буду. Просто невозможно. Да и все видели.

Все видели, как арабы подорвали самолетами высотные башни-близнецы в центре Манхэттена. А кто не видел, тому и описать нельзя, потому что очень похоже, как сегодня в кино компьютерами делают, но ощущение совсем другое.

Сперва-то мне показалось, что это действительно какой-то фильм ужасов, даже досадно, что пропустил тер акт, но послушал немного – опять «теумим, теумим», близнецы, близнецы, и понял, что не пропустил.

Это никакие не близнецы родились, а, наоборот, весь наш мир начал погибать.

Не то чтобы совсем погибать и уничтожаться, а просто будет теперь совсем не так, как раньше.

Если кто думает, что это я под влиянием боли и лекарств запаниковал и преувеличиваю, то он ошибается.

Я, наоборот, панике не поддаюсь и рассуждал хладнокровно. Смотрел, как раз за разом это событие показывают, ужасался, но при этом рассуждал совершенно хладнокровно.

Я ведь здесь, на Западе, не первый год живу, тем более что вообще в Израиле. И все это время не только о ковриках да о камушках размышлял. Кое-что понял. А за последние годы, когда теракты у нас чуть не каждый день, особенно. Я, может, и занят был своими неважными делами, но над головой всегда висело. Но у меня есть на этот счет своя философия жизни, только я ее не выражал, а вот когда «близнецы» эти произошли, я окончательно пришел к выводу.

Америка очень долго раскачивалась, очень не хотелось свой уровень жизни тревожить. По всему миру – то тут взрыв, то там взрыв, иногда и у них что-нибудь подорвут, но на фоне их собственной преступной статистики им все казалось не так чтоб. Но она и во Вторую мировую войну, я читал, долго раскачивалась. Но уж когда присоединилась к войне, то пошло-о! Вот и теперь она, я предполагаю, подымется наконец. Зашевелится. Да так, что зашатается весь мир. Будет бороться как бы против исламского терроризма, а на самом деле это обожравшиеся от недожравших будут отбиваться. Все-таки чему нас учили в школе насчет классовой борьбы, что-то в этом было. И протянется это долго, и кто победит, тоже не известно, у обожравшихся больше техники и материальных ценностей, недожравшим зато терять нечего, у них ярость в душе кипит и мышцы жиром не заросли.

Вижу только, что нашей маленькой, но солнечной странишке в этой заварухе несдобровать.

Ну и что же?

Что я должен в такой ситуации делать? Пессимизм проявлять? Отчаиваться, трястись от страха? Придумывать, куда сбежать в безопасное место?

Вот уж нет. Где оно сейчас, это безопасное место на нашей земле? А от пессимизма вообще никакого удовольствия. И для здоровья очень вредно. А здоровье свое сейчас надо особенно беречь, и не для того, чтобы прожить подольше, это уж как выйдет, а именно для того, чтобы сегодня получить от жизни максимум удовольствия. И это, я считаю, вполне можно даже сейчас, пока жив. Раньше еще можно было откладывать, а теперь не стоит.

Вот это и есть вся моя философия.

По-моему, никакого другого смысла в жизни и вообще нет, а теперь в частности. Я и всегда по этой философии старался жить, и болезнь моя именно этого требовала, так что в принципе ничего не меняется.

Одно только.

Какое-то удовольствие можно, конечно, и во всяком положении получить.

Но без денег это так, мелочи жизни. И слишком много всяких бытовых трудностей, которые только портят удовольствие.