Мания страсти - Филипп Соллерс

Фразы, которые нужно читать на берегу Арно, здесь, пылком и черном, или в монастыре Санта Кроче, одному, сидя возле колодца, в центре монастырской галереи, осенним утром. «В сущности, — сказала Дора однажды вечером, проследив глазами пьяный трассирующий полет ласточек, — мы выпутались». Она показывает на акации, растущие на площади: «Все, что прекрасно, — дается даром». Это так, стоимость здесь не при чем, оценка — это лишь мучительная легенда, бесконечно повторяющаяся ошибка. Близость дается даром, дерево, небо, за это нужно благодарить ежеминутно. Я чувствую, как она дышит возле меня, ее сердце бьется, она дрожит. «Тебе холодно? — Нет. — Ну как же, я вижу, что холодно, вернемся».

Дождь, Дора больна, высокая температура, слегка бредит, молодой доктор заигрывает с ней. Мы не вылезаем из постелей, город затоплен, мы покупаем сапоги, бродим по настилам на набережных, я поскальзываюсь, падаю, смеемся. Все в серо-черных тонах, порывами налетает ветер, как могло прийти в голову приехать в Венецию в это время года, ну что вы, именно в это время года. Я пишу в уголке комнаты, Дора спит или притворяется. «Тебе не скучно? — Идиотский вопрос. — Смертные тела скучать не должны. — Но мы смертны. — И по-прежнему здесь. — Помнишь, как мы ходили по земле? — Да, это было неплохо, но помнится уже смутно. — Я пытаюсь навести порядок. — У тебя получается? — Иногда, да, так мне кажется».

И это правда, что нынче утром, например, перед окном, исхлестанным дождем, и Джудеккой, изборожденной волнами, у меня возникло ощущение, что время материализовалось, что оно почти у меня в руках в виде крошечных крупинок красного цвета, этакая взвесь зернышек, которые можно пощупать. Оно сжато, это время, до размера металлических опилок. Мы плывем на забавном суденышке, вообще-то, здесь больше подошло бы слово корабль, кровь и боль одновременно. «Я скроил его на крови», — сказал кто-то, теперь я лучше понимаю это забавное выражение, кроить, рассекать, рассекать волны, раскрой (что раскрыть?), укрытие, скрыть, спрятать, да, я словно вижу это. В очередной раз, комкая ненужную бумажку, я спрашиваю себя, почему «музыкальное искусство» назвали алхимией, хотя временами, при пробуждении, неожиданной вспышкой озарения, я вдруг понимаю — почему. Потом опять ничего, жду.

Или вот философия огня. Роса происходит от rosis, сила. Роза, роса. Цветок, капля, пот. В Библии Илия уносится на огненной колеснице. Мне надо бы однажды все-таки прочесть трактат Матюрена Эйквема, господина Мартино, напечатанный Жаном дʼОрни в Париже в 1678 году. Мне вспомнилось его название именно теперь, когда дождь с удвоенной яростью бился о закрытые ставни: «Что управляет живой волной, или Тайны морских приливов и отливов». Посмотрим. Зато если что меня по-настоящему забавляет, так это то, что Сирано любой ценой хотят представить неким первооткрывателем в области современной техники, поскольку его перу принадлежит следующий пассаж:

«Это книга настоящая, но это еще и книга таинственная, в которой нет ни страниц, ни букв; иными словами, это Книга, для чтения которой не нужны глаза, вам потребуются одни лишь уши… И с вами вечно пребывают все великие Люди, мертвые и живые, которые разговаривают с вами живыми голосами…»

Я не вижу никакой связи с радио или пластинкой, но вслед за этим Дора спрашивает меня, идем ли мы ужинать. Ну конечно, сейчас мы пошлепаем по грязи до крошечного ресторанчика на углу, в темноте, полосатой от вспышек молний. Мы выпьем немного больше, чем обычно, этого великолепного кьянти, и будем безо всякой скуки слушать разглагольствования каких-то англичан, трогательно туповатых. Масла, в котором жарится рыба, столько, что впору вспомнить о Всемирном потопе. Очень вкусно и не слишком дорого. На столе, в изящной вазе, стоит белая роза, совсем свежая, сорванная в соседнем саду.

Дора устала, она спит, а я все сижу под лампой, под раскаты грома: «Тот, кто постигает эту правду букв, слов и смысла, никогда не сможет, выражая какую-либо мысль, оказаться не на высоте своего замысла; его мысль всегда находит адекватное выражение, и лишь не зная этой идеальной идиомы, вы вдруг запинаетесь, оборвав себя на полуслове, не ведая ни порядка слов, ни самих этих слов, которые могли бы выразить то, что вы себе представляете…» Да, да, именно так, но уже поздно, буря стихает, вспышки молнии и дождь удаляются, я открываю окно, пьяный ветер врывается в комнату. Дора слегка постанывает, протестует, переворачивается, засыпает. Луна прячется. Завтра будет очень хорошая погода.

Несколько дней спустя я нанимаю лодку, мы решили совершить прогулку в открытом море, в лагуне. Дора, в коротеньком платьице из желтого хлопка, похожа на подсолнух. У нас назначено свидание на одном незаметном островке к востоку от аэропорта. Здесь вот уже лет пять живут приятели Франсуа, Энцо и Тициана. Они ничего не делают, мы тоже. Мы смеемся над новостями из Италии, политико-мафиозным кинематографом, таким однообразным. Система вновь восстанавливает в правах фашистов (правда, пока не слишком), подновляет коммунистов (чересчур). Социалисты делают именно то, что нужно, чтобы укрепить центр, христианская демократия отступает, но готова при первом же удобном случае собраться с силами и воскреснуть. Тициана, нечто вроде вечной студентки, полагает, что мы слишком много шутим, что это все не смешно. Она права, но что делать? Фильм Месье и Мадам Леймарше-Финансье, их детей и внуков, а также всей этой необозримой армии их служащих, шел на всех экранах двадцать четыре часа в сутки. Они что, совсем забыли про нас, здесь, на воде? Неужели мы совсем-совсем не учитываемся в кастингах, даже когда нужен типаж «интеллектуал» или что-то из разряда «современное искусство»? Ладно, извлечем из этого пользу. Шезлонги в траве. Вы чувствуете себя европейцами? Больше, чем когда-либо. Радикалами? Ну, это само собой. Еще немного холодного белого вина. Беседа затихает, оно и к лучшему. Я читаю еще немного из Ницше (Ницше нужно читать, растянувшись на траве): «Очарование — наше оружие, взгляд Венеры, который ослепляет и околдовывает даже наших противников, все это магия крайности, соблазн, вызываемый любого рода крайностью: мы прочие, имморалисты, мы крайности».

Медленно возвращаемся на закате. Скоро взойдет Венера, очень яркая, высоко слева, красным диском, чуть на ущербе. Чайки уже здесь, на своих шестах, стоит только приблизиться к городу. Та часть порта, где живем мы, довольно мало посещаема. Быстро уходим.

Давно уже существование в обществе стало походить на какой-то дурной телевизионный сериал, с одной стороны — насилие и деструкция, а с другой — волна сантиментов. Справа — всякий сброд, полиция, бабах, психоз, зато слева — новинки косметики и радостное ожидание младенца. И так же давно уже мы все отстранились, чтобы наблюдать издалека это расходящееся кругами разложение и одновременное возникновение новых рефлексов. «Забавно, — говорил Франсуа, — но каждый полагает, будто по отношению к Обществу он тверд, как скала. Между тем так называемое человеческое существо — всего-навсего человеческое существо, и не более того. Общество — это Бог. Зрелище — это Бог. Даже самые прогрессивные не могут не согласиться с определенными положениями метафизики, в том, хотя бы, что отдельный индивид не может ничего, разве что заклиниться на депрессии или смерти. Как же все-таки умудриться плюнуть на все?»