Человек Тусовки - Андрей Разин

— У вас малокровие, молодой человек, необходимо усиленное питание, — сказал Всеволод Анатольевич. — Белки, углеводы и, конечно же, фруктоза в виде свежих фруктов. И все станет на свои места. Я понимаю, что у вас ослабление организма, но мы вам поможем, не зря ведь Сергей Саввич так долго красиво рассказывал о мужском братстве. Оно и в самом делё существует, красивое, искреннее…

Я силюсь открыть глаза, и мне кажется, что я открываю их, я уже не сплю, я слышу их голоса, я не понимаю, где нахожусь.

— Останься, останься здесь, — шепчет мне в самое Сергей Саввич, — и подчинись ему во всем, уступи, если скажет… Все может быть непривычным, но это окажется прекрасным, поверь мне, я сам все испытал когда-то и теперь ношу в сердце теплоту того случая, выведшего меня к истине…

Он снова подносит мне что-то теплое и сладкое, я глотаю эту горячую бурду, у меня еще больше начинает кружиться голова, а они тоже совсем уже пьяные, их лица плывут вокруг меня, будто я нахожусь в центре карусели. Мне хочется встать и уйти, убежать из этого дома, долго-долго мыть руки после этой холодной, скользкой ткани, и голову тоже держать под ледяной водой, но мне не удается встать, у меня нет сил.

— Вот и хорошо, он уже не такой пьяный, — говорит словно издалека Сергей Саввич. — Он приходит в себя, и мы продолжаем беседу…

— Очень хороший мальчик, мог ведь пропасть в подворотнях, — это уже голос Всеволода Анатольевича, — спасибо тебе, спасибо, что ты привел его. Это настоящий подарок, он будет оценен, не сомневайся.

И снова горячий, обжигающий шепот Сергея Саввича:

— Ты попал в такой дом, о котором многие мечтают. Кто попал в него и вел себя благоразумно — сейчас на самой вершине, ты даже не подозреваешь, как трудно, невозможно попасть на нее, но у тебя все получится. Только веди себя правильно, я прошу тебя, не теряй своего шанса в жизни…

Они вдруг исчезают оба, затем появляются разгоряченные, будто из парилки, в шелковых халатах 0 начинают танцевать, будто трясогузки, сложив перед собой руки и попеременно ударяясь задницами друг о друга. Они снова подносят мне свое пойло, но я отказываюсь его пить и наливаю себе в бокал холодной газированной воды, ищу глазами выход, сейчас я немного приду в себя, и вы меня здесь больше не увидите, я сделаю бросок к двери, вот только перестанет шуметь в голове. Сергей Саввич куда-то исчезает, а Всеволод Анатольевич в полурасстегнутом халате начинает вдруг ползти ко мне по дивану:

— Иди ко мне, мой мальчик, я тебе все объясню, ты все сразу поймешь…

Его потные руки начинают лапать меня, стаскивать джинсы. Я отталкиваю его с такой силой, что он летит в другой конец комнаты, а сам будто по воздуху несусь над всем голубым в открытые двери — одни, вторые, третьи…

— А-а-а-а…

Чей этот дикий крик? Я открываю глаза. Надо мной склонился Автандил.

— Ты откуда здесь, откуда ты?! — кричу я ему в лицо и он отскакивает в сторону.

— Я давно здесь, сижу и слушаю, как ты орешь во сне. Пил, что ли, вчера?

— Ни грамма, — я провожу рукой по своему. потному лицу.

Рука горячая, как утюг, и сам я весь горю. Значит, мне казалось, что я просыпался, открывал глаза, это был сон, мёня словно придавили тяжелой бетонной плитой, и я никак не мог вырваться из окружения кошмаров, но они словно настоящие, точь-в-точь напоминают ту, давнюю картину, когда я, вырвавшись из этой жуткой квартиры, часа два бежал по городу сам не зная куда. Они, вероятно, перепугались, они стали звонить, извиняться, всякое, мол, бывает, когда человек выпьет, но этого не надо бояться, это естественно, потому что в человеке таится такое, и оно требует выхода. Но когда я сказал, что ничего не помню, крепко выпил на голодный желудок, голосок У Сергея Саввича изменился, он снова начал говорить о том, что Всеволод Анатольевич по-прежнему хочет меня видеть, он уже разговаривал с нужными людьми, и те пообещали заняться мною вплотную, сперва немного поучат, и голос поставят, и эстрадными манерами займутся, а потом сами побеспокоятся, чтобы я без преград вышел в большой свет, но…

— Что — но? — спросил я у склеенной местах в десяти трубки.

— Но ты повел себя немного не так, ну, не так, как я говорил, Всеволод Анатольевич немного расстроен, я ведь успел сказать ему, что все будет в порядке, но с тобой вдруг что-то случилось. — И тогда я снова вспомнил его слова, его шепот «Подчинись ему, уступи во всем…»

— Послушайте, Сергей Саввич!

— Да, да, слушаю тебя очень внимательно. И я такое сказанул. Точь-в-точь, даже с такой же интонацией повторил непревзойденный десятиэтажный мат моего северного мастера Федора Ушанова. Когда у нас все замерзало, даже душа, которой уже негде было спрятаться на проклятой. верхотуре, он полузамерзшими губами выговаривал свой мат, а потом добавлял; авось, ребята, не подохнем, а не подохнем тута, на этом ветрище, значит, будем долго-долго жить в любых условиях, хуже этих на свете нема. И когда я однажды поскользнулся и рухнул вниз, он, рассказывали, заорал таким матом на всю округу, что наморозь со стен начала осыпаться: «Убили, убили детёнка!». А когда примерно через неделю я к удивлению врачей открыл глаза и понял, что нахожусь не на том, а на этом свете, я снова услыхал его мат: «Будет, такую твою, жить сынок, будет!». Он первый сказал мне, когда через два месяца меня выписали из больницы, чтобы я улепетывал куда глаза глядят, деньжат прикопил, учиться могу пойти, а то и ко всем чертям, но только чтобы не оставайся, это наше дело, жэковское, пропадать тут до скону века, а ты беги, если жить хочешь.

Так вот, я загнул мат со всеми интонациями дядьки Ушанова, и трубка замолчала, в ней больше не было гнусного голос Сергея Саввича, а шли нервные короткие гудки.

— На, выпей таблетку, — сказал Автандил. — Японская, нервы делает стальными.

— Пошел ты со своей таблеткой! — заорал я на него. — Еще отраву подсунешь. Скажи, чтобы принесли чаю, много чая.

— А может, бассейн с сауной? — со слабой надеждой спроси! Автандил.

— С меня премиальные….

— Устал слушать, — буркнул Автандил. — Ты сам оденешься или прислать новую солистку?

— Послушай, а кто ее нам подсунул? — спросил я.

— Да, Распутин, ты полностью спятил. Да тебе же всучил ее твой любимый композитор.

— Ах, да, вспомнил.

— На, все-таки выпей таблетку. Тебе надо.

— Давай, если погибну, тебя будет судить вся мировая общественность.

Автандил захохотал:

— Вот тогда я уж точно получу чек на миллион долларов.

Не язык, а змея! Он исчез, а я еле натянул джинсы и майку. Глянул в зеркало. Ну и рожа! Скоро фанатки будут бросать не цветы, а камни. Автандил прав — мне надо больше отдыхать. Оказалось, что бассейн и сауна есть прямо в гостинице. Вадим долго меня массажировал, до каждой косточки, а потом Автандил подливал воду на камни, а он парил. Я лежал на верхней полке, выполняя команду Вадима: «Тебя здесь нет, оставь свое тело», и вспоминал нашу северную баньку, которую лично соорудил Ушанов. С сорокаградусного мороза, полуживые, мы летели в обжигающую теплоту, парились так остервенело, будто холод пронял нас до самых костей и никак не хотел выходить, потом дядька доставал спирт, тушенку и, с каждым глотком пьянея, долго б рассказывал мне о своей жизни. И всегда заключал одним: «Беги отсюда, паря, у тебя все должно быть иначе». Я долго, часа два, плавал в бассейне, потом снова сидел в сауне, пил чай и постепенно приходил в себя, избавляясь от ночных кошмаров и усталости.