Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

самые небеса – до слуха богов. Жертву зарезали, голову отделили и возложили на белый камень, отроки стали снимать шкуру, чтобы разделать тушу. Предназначенные для людей части сложили в большие котлы и впереди толпы понесли на княжий двор, где уже закипала в поварне вода над очагами. Взлетающие к небу густые клубы дыма обещали гостям обильный пир.

Для простых киевлян выставили угощение прямо возле площадки святилища, выкатили пива. Гриди угощались во дворе, возле рабочих столов поварни, шутками отвлекая девок от работы. В гридницу попали только самые знатные из гостей – старейшины, бояре, воеводы.

Стены были увешаны шкурами, коврами, дорогими одеждами. Войдя, Эльга окинула быстрым взглядом столы. На этот день Ута предложила прийти помочь, и Эльге пришлось согласиться. Она не хотела, чтобы сестра за два месяца до родов толкалась в гуще чужих людей, но не могла же она сама одновременно приносить жерву в святилище и готовить столы дома! Ута обещала захватить Владиву, опытную и расторопную женщину, и часть собственной челяди, поэтому Эльга вполне положилась на них. Конины приходилось подождать, но на столах уже был разложен хлеб, сало, копченые окорока, соленая и вяленая рыба, соленые грибы, вареные яйца, дымились в котлах готовые каши и похлебки.

Среди женщин, хлопотавших у столов, взгляд Эльги зацепился за чье-то лицо. Но отроки уже разводили гостей по местам, ей нужно было присматривать, чтобы все остались довольны, а это непросто, когда набралось столько разного народу! Дружина знала, кто в ней старше, а кто младше, полянская старейшина тоже. С Олеговых времен тех и других сажали за два разных стола, напротив друг друга. Но теперь были еще плесковцы и черниговцы, и этим, как нынешним или будущим родичам княжьей четы, требовалось выделить особые почетные места. Поэтому поставили третий стол – поперек, и вышел он длиной во всю ширину палаты. Хорошо еще, Свенельд и Мистина согласились сесть с дружиной, а Избыгневичи – с киевской старейшиной, хотя те и другие тоже входили в число княжьих родичей.

Спорили, как быть с женщинами: несправедливо было бы не позвать их на пир в честь провозглашения полноправным правителем первой из них, но куда сажать? Женского стола в конце концов решили не ставить, а рассадить гостий среди ближайших их родичей-мужчин. Женщины попадали на пиры только по случаю разных семейных дел: обручений, свадеб, имянаречений, и их присутствие, – яркие платья, блестящие ожерелья, белые убрусы, красные очелья, шитые серебром и золотом, а пуще того сияющие оживлением глаза, улыбающиеся губы, румяные щеки, – придавали гриднице особенно торжественный и радостный вид. Сегодня княгиня, первая среди жен русских, стала соправительницей, и каждая из них в этот день ощутила себя немножечко княгиней.

* * *

Проходя вслед за отцом к своему месту, Асмунд вдруг нос к носу столкнулся с какой-то боярыней и замер. В глаза бросилось знакомое лицо, но он не сразу узнал ее – вернее, не сразу поверил своим глазам. Это была Пестрянка – но такая, что Асмунд едва сдержал возглас изумления. Она казалась совершенно другой женщиной с едва знакомыми чертами. Он привык видеть ее в сорочке и поневе, а теперь на ней было варяжское платье из желтой шерсти с шелковой серебристо-голубой отделкой на груди, травянисто-зеленый женский кафтан, ожерелья из желтых, синих и зеленых стеклянных бус и серебряных подвесок. Все это делало ее рост еще выше, а осанку еще горделивее и внушительнее.

– Будь жив! – Пестрянка улыбнулась, изумление на его лице принесло ей горьковатую радость. – Или не признал?

Платье и кафтан ей из своих запасов сшила Ута – ее собственные Пестрянке были коротки и узковаты, а какая женщина не знает, до чего неприятно выходить на люди в платье не по росту! Ожерелья к платью долго составляли всей девичьей – Ута, Володея, Владива, юные Дивуша и Предслава по одной подбирали бусинки из богатых хозяйкиных запасов, прикладывали, спорили – идет, не идет. Все они очень жалели Пестрянку, у которой никак не налаживалось с мужем, и хотели как-то помочь.

Но как? С самого приезда Асмунд почти не бывал дома, пропадая на княжьем дворе. Если вечером он приходил, пока женщины еще не спали, Ута раз или два шепотом пеняла ему: жена приехала, что ты как чужой? – и подталкивала к двери девичьей избы. И Асмунд раз хотел было туда пойти, но Мистина придержал его за локоть и шепнул:

– Дело твое, но если она сейчас на радостях понесет, то уже не отделаешься. Прощай тогда, Звездочада, свадьбу сыграет Хельги!

Асмунд с неловкостью и сомнением глянул на него:

– А сейчас еще разве можно… отделаться?

– Тебя ровно три года не было дома. Ты сгинул, и уже ей решать, она все еще твоя жена или нет. Если больше ее не хочешь, не давай ей повода вернуться. Так, может, еще получится развязаться.

– Отец мне не позволит. Я с ним и заговорить об этом не смею.

Асмунду самому было стыдно, что он так обращается с женой, но появление Пестрянки стало для него неожиданностью отнюдь не приятной. Тогда, три года назад, он пошел на Купалии за невестой лишь ради матери – уже зная, что уедет из дома, возможно, на полгода, на год или больше, – и мать останется в доме почти одна. Собирайся он на самом деле жить с молодой женой – не выбрал бы первую встречную, лишь потому, что ему понравилось лицо ее, честное и открытое. Желай он жениться для себя, так вовсе отложил бы выбор до возвращения из Киева.

Но уже тогда что-то ему подсказывало: не вернется он. Пестрянка была прощальным подарком для матери. Он добыл Кресаве невестку, как добрый сын в сказке добывает для больной матушки звериное молоко. Исполнил сыновний долг – и ушел своим путем. И теперь ничуть не обрадовался появлению в Киеве поминка из давно забытой прежней жизни, которой здесь было не место. Он стыдился этих мыслей, не знал, как примирить обязанности чести и свои желания. Трудно было поймать воспарившую к небу мечту о знатном родстве и высоком положении, приковать обратно к земле. Конечно, братом княгини и воеводой он будет и без Чернигиной внучки, но жена богатого, знатного рода – это честь и удача не только себе, но и будущим детям. Вдвойне более могучий корень рода, который мог бы вырасти на этой земле. Совесть шептала: на Пестрянке-то какая вина, не она тебя в дом привела, а ты ее, она своего долга ни в чем не нарушила, теперь живи… А киевские родичи, с которыми он мог бы посоветоваться, и не думали