Практическое руководство по злу - overslept

кэллоу в учреждениях Праэс, таких как Легионы Ужаса. Сосредоточьтесь на общих внешних врагах, таких как Принципат, медленно и тихо подавляя расизм в бюрократии, чтобы проложить путь к интеграции. Боги, я выросла в Лауэре, и мой первый инстинкт в поисках защиты от губернатора Мазуса был не героями, а местным гарнизоном Легиона. И чтобы скрепить этот брак, девушка из Кэллоу со старым Именем Праэс. Я. У меня кровь застыла в жилах. Этот план разрабатывался десятилетиями, блестящий и совершенно безжалостный. Моим первым паническим инстинктом было разрушить его любым способом. Смогу ли я убить Блэка здесь и сейчас? Доверял ли он мне настолько, чтобы не предвидеть удара? Нет, это даже не остановит его. Малисия будет продолжать, несмотря ни на что, и никто ее не тронет. Если я сейчас выступлю против Империи, я сделаю это без каких-либо ресурсов, которые я накопила за последний год — Пятнадцатый будет сопротивляться восстанию, когда я даже не смогу дать им причину, по которой они будут счастливы.

Я замедлила сердцебиение с долгим вздохом, остро осознавая, что бледно-зеленые глаза изучают меня. Если это сработает, каков будет конечный результат? Что будет с Кэллоу? Имперская система губернаторства, скорее всего, стала постоянной и распространилась еще дальше за счет земель, которые будут конфискованы, как только закончится нынешнее восстание. Слишком много знати участвовало в нем, и к западу от герцогства Даоин осталась бы лишь горстка баронств. И само герцогство, предположила я, но это едва ли можно было считать Кэллоу. Даже при Королевстве это была независимая нация во всем, кроме названия.

С другой стороны, цикл будет завершен. Подытожим. Больше никаких вторжений, никакого огня и серы, приходящих с Востока, чтобы опустошить Кэллоу. Мысль об этом была ужасно, ужасно соблазнительной. Но не ценой убийства всего, что делало Кэллоу тем, чем он был. Для этого им нужна я, поняла я. Я была более чем возможной заменой Блэку, если он умрет или будет отодвинут в сторону. По правде говоря, я была краеугольным камнем того, что они пытались построить. Доказательство того, что это вообще возможно. А это означало, что у меня есть рычаги давления. Я откинулась на спинку ветхого стула, чувствуя, как болит нога. Заставив свои руки перестать дрожать, я твердо встретила взгляд Блэка. Разве это не было моим планом с самого начала? Вступайте в ряды и влияйте на институт изнутри. Праэс пытался изменить Кэллоу, но Кэллоу мог изменить и Праэс. У меня в голове уже крутилось с полдюжины способов направить все так, как я хотела. Так, как мне было нужно.

— Я не позволю Империи проглотить Кэллоу целиком, — сказал я Блэку, игнорируя голос в моей голове, который указывал мне, что эта фраза предшествует тому, как моя голова покатится по полу.

— И не нужно, — пожал он плечами. — Сохрани то, что, по твоему мнению, должно быть сохранено. Измени то, что, по твоему мнению, должно быть изменено. Если ты считаешь необходимым покончить с системой губернаторства, сделай это. Если ты считаешь, что статус данника для герцогств, таких как Даоин, будет самым стабильным вариантом, сделай это. Пока развевается правильное знамя, пока мы смотрим на одних и тех же врагов, у меня нет возражений.

И он действительно не лукавил, я знала. Он мог лгать, но в моих костях была тяжесть, которая отбрасывала эту мысль. Это был стержень или что-то близкое к нему. До тех пор, пока то, что Блэк считал условием своей победы, было выполнено, ему действительно было все равно, каково состояние Кэллоу.

— Я тебя не понимаю, — наполовину выругалась, наполовину призналась я.

— Дело не в том, чтобы быть патриотом. Ты не думаешь, что праэс лучше других — дьявол тебя забери, большую часть времени ты ведешь себя так, будто поджег бы половину людей в Пустоши, если бы был хороший предлог. Ты делаешь такие вещи, как Реформы или держишь в узде таких ублюдков, как Мазус, что выглядят так, будто это хорошие поступки, но на самом деле это не так. Инструменты, как ты их называешь, но инструменты используются для того, чтобы что-то сделать. Чего ты хочешь, Блэк?

Нехотя зеленоглазый мужчина допил остатки вина.

— Знаешь, какой самый распространенный символ борьбы Добра и Зла? На Калернии, то есть, — уточнил он.

На это мог бы ответить и ребенок.

— Доска шатранджа, — сказала я. — Так называемая Игра Богов.

— Я всегда ненавидел этот образ, — мягко сказал он. — Это подразумевает равенство. Что по обе стороны доски расположены равноценные силы.

— А разве нет? — я нахмурилась. — Равновесие, ты сам это сказал.

— И всё же, — пробормотал он, — Добро всегда побеждает.

Словно почувствовав, что я собираюсь возразить, он поднял руку.

— У нас не бывает настоящих побед, Кэтрин. О, мы узурпируем трон на несколько лет. Или выигрываем несколько битв. Время от времени мы даже выигрываем войну и остаемся на вершине достаточно долго, чтобы люди поверили, что мы непобедимы.

Его взгляд стал жестким.

— И тогда приходят герои.

Я видела много сторон этого человека с тех пор, как впервые встретила его. Я видела его холодным и злобным, в ту ночь, когда он устроил игру с Мазусом для моего назидания. В тот день, когда он Заговорил со мной, я видела, как его лицо превратилось в бесстрастную глиняную маску, а человечность каплями соскользнула с него. Однажды я даже видела, как его трясло, когда в Башню пришло Красное Письмо. Но то выражение лица, которое было у него сейчас, я видела лишь однажды, когда цитировала Книгу Всего Сущего о судьбе.

В его облике чувствовалась старая, непримиримая злость. Впервые в жизни я поняла, почему люди говорят «овладел гнев». Теперь в нем было безумие, почти видимое глазу. Это должно было напугать меня, но, возможно, во мне тоже было что-то от этого, какая-то сиротская девчонка, которая верила, что может вырвать нацию из пасти волков и сделать ее своей.

— Не имеет значения, насколько безупречна была схема, насколько неприступна крепость или мощно магическое оружие, — сказал он. — Это всегда заканчивается группой подростков, выкрикивающих полные банальности, когда они все это разрушают. Игра устроена так, что мы каждый раз проигрываем.

Он улыбнулся мне мрачной сардонической улыбкой.

— Половина мира превратилась в опору для славы другой половины.

Хуже всего, как мне казалось, было то, что я прекрасно понимала, к чему он