Кречет. Книга 1-4 - Жюльетта Бенцони

как кардинал в момент ареста через своего секретаря уничтожил содержимое некоей шкатулки, хранившейся в его кабинете. Допрос длился долго, наглое поведение Жанны явно не нравилось публике, и, когда ее увели, все вздохнули с облегчением.

Уходя, она гневно крикнула, что судебные исполнители поспешили принести для нее «селетту» и вместо Рогана усадили на нее Валуа.

— Эта женщина осуждена заранее, — прокомментировал Бомарше, пожав плечами. — Спасти ее невозможно, и, думаю, прокурор потребует ее головы.

— Конечно, но вряд ли это будет лучшим решением. Среди врагов королевы обязательно найдутся такие, кто постарается сделать из графини невинную жертву. А, вот и кардинал!

После графини ввели кардинала. Он был одет в длинную сутану фиолетового цвета — цвет траура для кардиналов, о его сане напоминала только маленькая красная шапочка, красные, в тон с ней, чулки и красная опушка фиолетовой накидки. На груди, на золотой цепочке, сверкал изумительной работы епископский крест. Кардинал был бледен, черты лица искажены страданием. Несмотря на видимую слабость, он дважды отказывался сесть в специально для него принесенное кресло и только на третий раз, когда силы почти отказали ему, в изнеможении опустился на мягкие подушки. Публика смотрела на него с сочувствием и симпатией.

Тихим и спокойным голосом он с готовностью отвечал на все вопросы, откровенно сознаваясь в своем преступном легковерии.

— Я был ослеплен, — сказал Роган печально, — верой в то, что удостоился наконец благодарности королевы…

Лучше он не мог бы сказать. Все судьи в едином порыве встали, приветствуя его, и кардинал медленно и печально удалился в глубокой тишине.

Но это была не тишина осуждения, как в случае с Жанной де Ла Мотт, а тишина сочувствия и уважения к чужому несчастью.

— Надеюсь, королева не приговорила его к смерти, это было бы слишком большой ошибкой, — продолжал комментировать события Бомарше. — Хотя, конечно, оскорбление королевского Величества требует сурового наказания…

Появление следующего подсудимого разрядило обстановку: наступила очередь Оливы, но она, недавно родившая, кормила грудью младенца и униженно просила суд немного подождать. Под дружный хохот всего зала был объявлен перерыв. Когда наконец младенец наелся. Олива предстала перед судьями Трибунала. Она очень понравилась публике: молодая, скромно одетая в легкое светлое платье, в маленькой круглой шапочке, из-под которой выглядывали ее прекрасные русые волосы. Олива казалась потрясенной до глубины души. Это был вылитый портрет Марии-Антуанетты, но Жиль смотрел на нее с ужасом: дом Оливы чуть не стал для него смертельной западней, в нем его ждали наемники графа Прованского… Бомарше не мог скрыть изумления.

— Они действительно очень похожи! — воскликнул он, топнув от восторга ногой. — И какое соблазнительное создание! Если ей удастся выбраться живой из этой передряги, я с удовольствием встречусь с ней.

— Вы с ума сошли?! Эта женщина слишком опасна, она так же лжива, как и ее прекрасные и наивные голубые глаза.

— Ну и что ж! Представляете, заключить в объятья королеву Франции! Я мечтаю об этом многие годы!

— Хорошо, теперь помечтайте о чем-нибудь другом, — посоветовал другу шокированный Турнемин. — Вот идет Калиостро! Он отлично разбирается в мечтаниях…

Старая злоба сквозила в голосе молодого человека. Внезапно в нескольких шагах от себя увидев человека, колдовские чары которого так долго угнетали хрупкую душу Жюдит, он почувствовал, как снова в нем пробуждается ярость существа с ограниченными возможностями против того, чьи возможности не имели границ. Ему никогда не нравился Калиостро, он считал его пособником сатаны и не замечал того блага, которое сеял на своем пути великий маг. Пусть он несправедливо втянут в этот судебный процесс, пусть он лишь жертва навета госпожи де Ла Мотт, Жиль все равно не верил в его невиновность и жалости к нему не испытывал.

Впрочем, чародей с улицы Сен-Клод на жалость и не рассчитывал: его выход был настоящей театральной удачей. Одетый в великолепное платье из тафты, расшитое золотом, оригинально причесанный (волосы, заплетенные в маленькие косички, свободно падали ему на плечи), он внес в атмосферу Дворца Правосудия ощущение таинственности и нереальности.

— Кто вы? Откуда прибыли? — спросил его председатель суда.

Чудесные глаза мага, черные, бездонные и сверкающие, взглянули спокойно и иронично на человека в красной мантии.

— Я благородный путешественник, — ответил Калиостро. — У меня много имен. Меня называли графом Аратом, графом Фениксом, маркизом д'Анна, но в Европе я больше известен как граф Калиостро. Обо мне ходят разные слухи, говорят, что мне тысяча четыреста лет, что я Вечный Жид, Антихрист и, наконец, просто исчадие ада.

Но вряд ли даже в таком огромном зале найдется хотя бы один человек, который скажет, что я причинил ему зло…

И Калиостро, отвернувшись от председателя, стал медленно осматривать лица тех, кто заполнял трибуны зала заседания. Вдруг его глаза сверкнули, встретившись с глазами Жиля. Молодой человек понял, что никакая маскировка, никакой камуфляж не мог обмануть мага. Калиостро узнал Турнемина — единственного человека в этом зале, кому он действительно причинил зло.

Но Жиль с удивлением почувствовал, что не только не может в качестве мнимого покойника обвинить Калиостро, но и не хочет… Вся его злоба растаяла под жарким взглядом графа. Внезапно он обрел уверенность в том, что все поступки мага были продиктованы высшими, не доступными для понимания простого человека целями.

На честь и счастье Жюдит он не покушался, заботой его было счастье народа.

Эта мысль пришла к Жилю, когда он слушал Калиостро, маг рассказывал судьям историю своей жизни: сказочный роман, составленный из волшебства, героизма и комедии. В песке его слов проблескивали золотые искры истины, и это заставляло по-новому взглянуть на рассказчика. Что бы там ни было, но Калиостро имел огромный успех и завершил слушанье дела эффектной концовкой. Теперь слово было за правосудием.

Когда прокурор Жоли де Флери встал, чтобы зачитать суду свои «предложения», по залу пробежала легкая дрожь. Каждое его слово означало жизнь или смерть, и за красным силуэтом судьи уже многим виделся другой, еще более красный, — силуэт палача.

Турнемин оглядел зал: люди застыли в напряженной тишине. Внезапно он узнал одного человека, чье лицо, мертвенно-бледное, выделялось, как трагическая маска в толпе зевак. Это был Поль де Барра, бедный юноша, азартный и всегда неудачливый игрок, доказавший свою дружбу Турнемину в тот вечер, когда на квартире Оливы его ждала засада. Жиль с жалостью вспомнил, какие нежные чувства соединяли Поля с Жанной де Ла Мотт. Присутствие его на последнем судебном заседании говорило о мужестве де Барра, а его обтрепанная одежда — о надвигающейся нищете. Новый герцог Орлеанский, одно время поддерживавший Поля, отвернулся от него, как