Воровская сага в 4 частях: Бродяга. От звонка до звонка. Время – вор. Европейская гастроль - Заур Магомедович Зугумов

главное — тонкого знания эпистолярного тюремного творчества, которым не всегда владели положенцы, чтобы вразумить поссорившихся и прекратить ссору?

Так что самым эффективным способом было побывать в той камере и словесно, включая доводы разума, основанные на воровских канонах и своем личном авторитете бродяги, довести до ума поссорившихся, все возможные пагубные последствия их горячности и невыдержанности.

В каждой камере находились тяжело больные арестанты, которые буквально доживали последние дни. Для такого человека, отдавшего всю свою жизнь во благо всего светлого и чистого, что может быть в нашем мире, общение перед смертью с Вором или положенцем было лучшим из успокоительных лекарств. Так что иногда с раннего утра и до глубокой ночи мы с Колей никак не могли добраться до своей хаты, а когда падали на шконари, то вырубались мгновенно, порой не имея во рту даже маковой росинки за целый день.

Я помню, как однажды врач, приехавшая поздней ночью на машине «скорой помощи», констатируя смерть одного из бродяг, сказала мне равнодушным тоном, разжав деревянной палочкой полный золотых зубов рот упокоившегося:

— Я надеюсь, что при необходимости вы подтвердите, что мы не трогали его зубы, а то приедут родственники, и хлопот не оберешься, ведь в морге их все равно снимут.

Задумавшись над сказанным, я долго не мог вымолвить ни единого слова, поражаясь цинизму врача, а затем спонтанно ответил:

— Не беспокойтесь, у него нет ни одной живой души на всем белом свете.

До сих пор не знаю, почему я сказал именно так, а не иначе. О нас, укравших кошелек с мелочью, говорят, что мы воры и паразиты. Кто же тогда они, которые с трупов несчастных бродяг, у которых не осталось ни одной родственной души на свете, вырывают с корнями золотые зубы?

Эх, Россия-матушка, до чего дошли твои дети?

В тот день, а я его запомнил на всю жизнь, только за ночь умерли четверо бедолаг. Мы с Колей не спали и не ели почти двое суток, провожая каждого в последний путь, как могли. Но это была наша жизнь, и мы поступали так, как велели нам наши сердца.

На первом этаже «тубанара» было две крохотные камеры-«шестерки», одна напротив другой. На одной из них Руслан Осетин поставил крест, и даже мы с Колей не могли туда зайти, а в другой сидели женщины, и туда, наоборот, мы были вхожи и желанны в любое время дня и ночи.

Все они были бедолагами, чахоточными «мамками». Но если кто-то предположил что-то дурное, то зря. Мы не имели права даже подумать об этом. Помогали по силе возможности всем, чем могли, вели себя при этом благородно и честно, поэтому и были с радостью принимаемы в любое время суток.

Большая дорога, которая соединяла «тубанар» с внешним миром, и в частности, с больничкой, проходила через 616-ю хату и была целым инженерным сооружением, которое работало круглые сутки в разных направлениях. Это была дорога жизни в полном смысле этого слова. К сожалению, о подробностях ее функционирования я не могу распространяться из-за боязни нанести вред тем, кто сейчас там находится. Хотя уверен на все сто процентов: менты знают обо всем, что происходит в данный момент в любой из тюрем или лагерей, даже лучше, чем кое-кто это может себе представить. Времена пошли другие, а с ними и контингент резко поменялся, ну да ладно, об этом как-нибудь в другой раз.

Глава 5

В то время начальником Матросской Тишины был подполковник Баринов, а режимником — его заместитель Рязанов. Инцидент, который однажды произошел между эти власть имущими маклерами и мною, был первым серьезным сигналом для этих легавых к моей отправке из «тубанара», вновь на Бутырский централ, хотя процесс у меня все еще не утихал.

Это случилось как раз на следующий день, как в Берлине, в районе Вильмерсдорфа завалили старого Уркагана — Шакро Какачию, или, как его еще называли, Шакро Старого. В то утро к Осетину подъехала шпана со свободы и помимо этой печальной новости цинканула еще и о том, что через подставную фирму в Штатах на банковский счет Матросской Тишины на нужды тюрьмы Урками было переведено триста тысяч долларов, но денег этих в тюрьме никто пока еще не видел.

У Матросской Тишины валютного счета в банке не было, и зеленые были переведены в «деревянные» по тому курсу, который назначил на тот день Центробанк. Так вот, огромные ежедневные проценты, которые шли с этих денег, хозяин клал себе в карман, не спеша пускать этот капитал на тюремные нужды. А так как Руслан в это время был сильно болен и почти не мог подниматься со шконаря, то он попросил меня пробить на вшивость кого-нибудь из «козырных» мусоров и узнать хоть что-нибудь.

С лета это сделать не удалось, потому что Баринов на «тубанар» поднимался очень редко, а если и заглядывал, то лишь в составе какой-нибудь заезжей комиссии. Что касалось Рязанова, то он был в отпуске, но, как только вышел на работу, у нас с ним состоялся серьезный разговор. Он вообще любил иногда со мной «поприкалываться». Думал, что и на этот раз разговор пойдет о древнегреческой мифологии или римском праве, но жестоко ошибся. Я же решил сыграть на его самолюбии.

— Ладно бы вы вместе хавали это лавэ, еще куда ни шло, тебя-то мы уважаем, ты справедливый. Но он же тебя, Рязанов, через борт швыряет, — пытался я разжечь в этом мусоре зависть и ментовскую злобу.

— Ладно, Зугумов, я постараюсь как-нибудь разобраться с этим казусом, а уж потом и продолжим наш разговор, — сказал он мне в тот раз на прощание.

На том и порешили. Но не прошло и суток, как, дежуря ночью по тюрьме, он пришел на «тубанар» под утро, поднял меня с постели и потребовал, чтобы я отписал кому следует на свободу и