Канатоходец. Записки городского сумасшедшего - Дежнев Николай Борисович

Бес почесал пятерней в затылке.

— Сложно это, простому парню, вроде меня, не понять! Ты, Мавря, образованный, тебе и карты в руки, только на хрена это людям надо? Зачем что-то делать самим, когда в вашем ведомстве есть Провидение, к чему бедолагам утруждаться?

Благостная физиономия ангела скривилась, как от зубной боли.

— Слышь, Гвоздя, ты, как говорят у вас в преисподней, базар-то фильтруй! Подопечному нашему самое пришло время задуматься, для него настал момент истины…

Гвоздилло насупился.

— А чё ты в бутылку лезешь, я ж только спросил! Можно сказать, для расширения кругозора… — И, выпятив нижнюю губу, заметил: — Глянь-ка, что прошмандовка по пьяному делу учудила! Картинка, конечно, забавная, но я больше люблю этот, как его’… — поковырял в носу пальцем, — импрессионизм. Если хочешь знать, мне Дега ближе матери родной, чертовки! — Цыкнул, продолжая рассматривать картон, зубом. — Нет, на трезвую голову я эту эклектику принять не могу! — Бросил быстрый взгляд в сторону журнального столика. — Давай по стакашке красненького, а? Все равно винишко пропадает…

Не ожидавший такого поворота разговора, Маврикий от него аж отшатнулся. Посмотрел на беса с прищуром:

— Ты что, Гвоздя, с дуба рухнул! А предписание Небесной канцелярии?..

— Так никто ж не узнает! — перешел на шепот Гвоздилло. — Эти двое не заметят, им и без бухла хорошо, а больше некому. — Протянул мечтательно: — Представляешь, светает, солнышко встает. Ни ветерка, в природе благостная тишина… тут-то граммов по двести и вмазать! Не пьянства ради, для поэтического восприятия происходящего…

Слушая напарника, Маврикий качал из стороны в сторону кудрявой головой.

— Да-а, Гвоздя, будь у тебя душа, был бы ты большим поэтом! А что, если эти двое захотят с утра сделать по глотку, а вина-то и нет? Это ли не вмешательство в жизнь раба Господа Николая? После такого облома она может пойти совсем по иному сценарию, а нас с тобой за цугундер и к ответу. Разве мало случаев, когда люди, не опохмелившись, выбирают другую судьбу!..

— Ничего не скажешь, прав! — пробасил недовольно Гвоздилло. Стараясь не смотреть в сторону стоявшей на столике бутылки, небрежно, через губу, заметил: — Полистал тут от нечего делать книжонки нашего подопечного, выпендрежник он, экс… эксгибиционист. Что ни роман, то все «я» да «я»…

Представитель небесного воинства поджал вместо ответа высокомерно губы. Разошедшемуся бесу его гримаса была по барабану.

— Затыкаешь мне рот, не понравилось?.. А все потому, что должность у тебя такая: раба Господа Кольку, что бы тот ни наколбасил, отмазывать! Скажешь, не так?..

Маврикий, само долготерпение, повернулся к бесу с кроткой улыбкой на устах.

— Поучиться бы тебе где-нибудь, Гвоздюша, цены бы не было! Парень цепкий, приметливый, опять же память у тебя хорошая, много слов из словаря выучил, только этого бывает недостаточно. Есть ситуации, когда, прежде чем щелкать клювом, надо подумать головой. «Я» в его романах совсем не то, что ты обозвал мудреным словом, а авторский прием вести рассказ от первого лица. Им пользуются те, у кого это лицо имеется… — Коротко задумался. — Как бы тебе это подоходчивее объяснить? Вот, к примеру, пошел главный герой…

— …по бабам! — подсказал бес с готовностью.

Бровки Маврикия поползли вверх.

— Почему так?

— Потому, что жизненно, — ухмыльнулся Гвоздилло, — кто ж по ним не ходит!

— Н-ну, допустим… — согласился ангел не без колебаний и собрался было продолжать, как бес его остановил:

— Что значит «допустим»? Это не тебе, это бабам решать, крутить динамо или допускать до тела! Ты мне тут мыслью по древу не витийствуй, говори, как оно есть. Взялся объяснять, объясняй, а то знаю я ваши интеллигентские штучки. Забалтываете все до самоварного блеска, только бы выставить себя в выгодном свете. Вижу, хочешь Николашку выгородить! — все больше распалялся Гвоздилло. — Кто он тебе? Сват? Брат? Шут он гороховый — вот кто, каких тринадцать на дюжину! Изолгался весь, вранье поставил на поток и стрижет купоны. Изображает из себя, малахольный, невесть что, а ты ему потакаешь… — Не соразмеряя силу, схватил Маврикия за грудки и, словно пушинку, оторвал от пола. Зашипел, сделав страшные глаза, ему в лицо: — А знаешь ли ты, что этот тип и на нас с тобой замахнулся? — Как это, — не понял Мавря, без труда освобождаясь, — что ты несешь?

— Как, как, сядь да покак! — передразнил его Гвоздилло. — Представляешь, считает, что и нас с тобой он тоже пишет! Как будто мы без его писаний не существуем… — Не совладав с нервами, вытряхнул из пачки черного табака сигариллу и поднес к ней зажигалку. Пыхнул вонючим дымом. — Будь моя воля, я бы его голыми руками!..

Ангел нахмурил высокое чело и прошелся легкой поступью из угла в угол студии. Постоял в задумчивости у топчана, вглядываясь в лица спящих, вернулся к наблюдавшему за ним Гвоздилле. Произнес с расстановкой, взвешивая каждое слово:

— Знаешь, Гвоздя, по большому счету он прав!

Достал леденец и, развернув бумажку, положил сладость за щеку. Помолчал, интригуя. Как ни был беспардонен и напорист бес, а нарушить затянувшуюся паузу не посмел. Понимал, те, кто на небесах, ближе к Создателю, а значит, лучше информированы, в то время как обитателям преисподней приходилось довольствоваться слухами.

— Да, Гвоздя, да, — продолжал ангел с расстановкой, — хотим мы того или нет, а факт приходится признать. Не все, естественно, так просто, как ты сказал, но резон в этом имеется. — Поднял на беса сияющие глаза. — Сущность ты дремучая, но и тебе должно быть известно, что такое эгрегор…

— А то! — фыркнул бес обидчиво и, поскольку Маврикий выжидательно молчал, вынужден был продолжать: — Еврей такой, финансист, по-нашему барыга…

Маврикий скорбно вздохнул:

— Приблизительно этого я и ожидал! Ясный перец, в академиях ты не обучался, но мог бы знать, что добро и зло, которые мы с тобой персонифицируем, появились в мире лишь с приходом в него человека. Природа их не знает…

— Ври больше! — ухмыльнулся бес. — Чё ж зверье дружка дружку жрет, одна сплошная пищевая цепочка. Пургу гонишь, Мавря, мозги компостируешь…

И с высоты своего роста наградил ангела издевательским взглядом.

Маврикий, сложив молитвенно ладони, потупился:

— Господи, Господи, за что послал Ты мне кару сию! — И уже совсем другим, полным иронии тоном продолжил: — Тебя послушать, так и смерть — зло, а ведь она одна придает человеческой жизни осмысленность. Если ты читал книжки нашего подопечного, мог бы эту отнюдь не новую мысль на их страницах найти. Эгрегор же, Гвоздя, — ангел поднял глаза к балкам потолка, — это понятие, требующее абстрактного мышления, а у тебя и с будничным проблемы. Как ты думаешь, почему, когда истово молятся святому, он помогает?

— Чего тут думать, — пожал широченными плечищами бес, — работа у него такая!

— А потому он помогает, — продолжал ангел, оставляя слова Гвоздиллы без внимания, — что своими чаяниями и молитвами люди дают ему силу! Они, между прочим, как и мысли, очень даже материальны и создают в тонком мире структуры, общее название которых ты принял за имя барыги…

— Приблизительно это я и имел в виду, — прогудел Гвоздилло, — только сказал другими словами! — Почесал смущенно поросший жесткой щетиной подбородок. — Сила-то, как ни крути, в деньгах, так что при философском рассмотрении вопроса…

Ангел проигнорировал и это его замечание.

— Если истово молиться и быть искренним, — продолжал он, — то открывается доступ к эгрегору и ты получаешь испрошенное. Для сообществ людей он что-то вроде ангела-хранителя человека, есть у каждой страны, религии или даже какой-нибудь фабрички, на которой делают макароны…

По мере того как Маврикий говорил, бес все больше втягивал в плечи голову.

— Слышь, Мавря, — заметил он едва ли не жалобно, — тут такие дебри, черт ногу сломит! Ты, братан, на примерах, чтобы пальцами потрогать…

— Что ж, можно и так! — согласился ангел. — С государством и конфессией все и без того ясно, возьмем с тобой какой-нибудь заштатный театрик с его проблемами и дрязгами. У всех имеющих к нему отношение есть общие, присущие только им устремления…