Золотой мираж - Валерий Привалихин

– Только не думай, что если стукнешь про золото, расколют меня эти гады, где оно.

– Не нужно мне золота. Ничего не нужно уже.

Адвокат печально вздохнул. После долгого молчания сказал:

– А вот вы могли бы купить на этом себе свободу.

– Ххэ, отдать. Пришьют меня – и делу конец.

– Отдавать не надо никому ничего.

– Это как? – Пушилин жадно, полными надежды глазами смотрел на адвоката.

– Как? – переспросил тот. – У вас есть на воле родственники, которые не отреклись от вас, на которых можно положиться?

– Сын. Жена...

– Сын взрослый?

– Семнадцать.

– Далеко живут?

– Сто километров отсюда, даже меньше. Слышали, может. Пихтовое.– Невольно Пушилин перешел на "вы".

– Хорошо, рядом. В следующий раз, когда вызовут на допрос, попросите свидания с женой. Поставьте это свидание непременным условием признания.

– Зачем?

– Слушайте, не-перебивайте. У нас мало времени. В любую минуту могут меня увести на допрос.

– А если не согласится лейтенант?

– Согласится, – убежденно сказал сокамерник. – Подлинная подпись ему все-таки предпочтительней. В случае успеха всего этого дела со мной, с вами, с главарем "Паспортистов" он надеется небольшое повышение по службе... После свидания жена и сын должны немедленно скрыться. Учтите, их будут очень тщательно искать. У вас есть надежное место?

– Нашлось бы... Что я должен сказать Анне?

– Это имя жены?

– Да.

– Только назначить место встречи и велеть там ждать.

– Ну, и что изменится?

– Все! Важен сам факт встречи с женой и последующее ее внезапное исчезновение. И, считайте, Темушкин в ваших руках. На первом же после свидания допросе потребуйте для себя свободу, в противном случае его начальству станет известно, что он утаивает от Советской власти золото. Жена позаботится. Больше на том допросе – ни звука. Он срочно кинется искать ваших близких. Не найдет, и тогда окончательно поверит, что угодил в ловушку, будет торговаться. Обещайте ему, что, отпустив вас, он сможет, как минимум, спокойно продолжать прежнюю жизнь. Поделиться пообещайте...

Адвокат говорил торопливо, приглушенным полушепотом, поминутно бросая взгляды на дверь. И чем дольше он говорил, тем Пушилин сильнее верил в невероятную, почти фантастическую возможность вырваться из этой камеры, из этой страшной тюрьмы, тем реальнее ему казалась возможность свободы. И он тоже глядел на дверь, молясь про себя, как бы она не отворилась, не заставила умолкнуть Богом посланного ему сокамерника.

– Окажетесь на воле, – продолжал между тем с прежней торопливостью адвокат, – добирайтесь до Читы. На железной дороге там разыщете инженера Акутина, это мой старинный друг. Передадите поклон от Ростислава Андреевича Мурашова, от меня то есть, объясните, при каких обстоятельствах познакомились. Он поможет перебраться в Китай...

Послышались шаги в коридоре. В глазок камеры заглянули, и адвокат умолк. Ждали, дверь отворится, но нет, глазок закрылся, сапоги надзирателя протопали дальше.

– Но ведь я могу поставить условие освободить и вас, – первым нарушил молчание Пушилин.

– Нет-нет, это уже перебор, после которого и сами не выйдете. Потом, в лучшее время, если возникнет желание как-то отблагодартить, вспомните, что в Ванкувере у меня сын. Игорь. Он не нищий, но много потерял, покинув Россию.

– Я помогу, если вырвусь. Богом клянусь.– Пушилин хотел было перекреститься, от острой боли рука со сложенными в щепоть пальцами упала бессильно на грязное из грубого шинельного сукна одеяло.– Богом клянусь, – повторил он.

– Учтите, Тёмушкин так просто не сдастся, – предупредил адвокат.

– Уже учел, – последовал быстрый жесткий ответ Пушилина.

– Хорошо, – Мурашов кивнул. – Обговорим детали будущих ваших встреч с лейтенантом. Не он, а вы, запомните, должны будете владеть инициативой...

...Они шли по дремучей тайге пешком, приближаясь к истоку речушки Малый Кужербак, – начальник районного отдела НКВД лейтенант госбезопасности Анатолий Тёмушкин и Степан Пушилин, зек, к тридцать шестому году отсидевший в лагерях печти столько же, сколько отпраздновала годовщин и юбилеев окончательного своего утверждения на землях Сибири Советская власть, которую не любил и против которой воевал Пушилин в Гражданскую.

Недалеко от речушки когда-то проходила неширокая дорога. Если даже и заросла за полтора десятка лет, все равно можно было шагать по ней легко и быстро. Пушилин нарочно вел лейтенанта сквозь чащобник, чуть не всякий раз погружая ноги по щиколотку в болотную ржавую воду. Подстраховывался: в случае, если лейтенант кому-то открылся и пустят по следу собак, они окажутся бессильны... Чем глубже удалялись в тайгу, тем у Пушилина веселей было на душе. И хотя позади в пяти шагах следовал вооруженный гэбэшник, чувствовал себя Пушилин так, как только можно чувствовать, избавившись от безысходной неволи, неминуемой гибели.

Он не переставал вспоминать Ростислава Андреевича Мурашова– человека, без которого не могло бы состояться такое чудо.

Восемь суток назад, когда произошел их разговора камере, Пушилин поверил, и поверил страстно в возможность освобождения. Но длилось это, пока столичный адвокат говорил, пока находились рядом. А расстались-– вера почти улетучилась, уныние охватило. Тем не менее рассудил: хуже не будет, некуда уж хуже-то, решил строго и неукоснительно следовать советам юриста-москвича, держаться за них, как за последние, связующие с жизнью нити.

К удивлению, начальник НКВД легко согласился на свидание Пушилина с женой и сыном в обмен на признание, и свидание это состоялось буквально через день после того, как было испрошено. И далее Пушилину оставалось лишь удивляться уму и прозорливости сокамерника. Они больше не виделись с той встречи, но временами у Пушилина создавалось впечатление, будто адвокат незримо присутствует, диктует свою волю в отношении Пушилина, и лейтенант бессилен ослушаться этой воли. Хотя, как понимал Пушилин, большого выбора у начальника районного НКВД не было.

Переведя Пушилина в одиночку, он позволял себе, появляясь время от времени на пороге камеры, лишь разговаривать злобным тоном, задавая вопросы, но руки в ход не пускал, когда Пушилин отмалчивался...

Лейтенант осунулся, еще больше похудел, глаза от недосыпания блестели; по всему видно, он отчаянно старался спасти положение, найти жену и сына Пушилина, однако у него не получалось.

И вот они вдвоем приближались к верховьям Малого Кужербака, находились в считанных верстах от истока. Уж скоро должна предстать глазу растущая точно посередке между проселком и берегом Кужербака высокая лиственница. Если не срубили, стихия не вывернула дерево с корнями.

Нет, на месте. Лиственница с уклонистой макушкой завиднелась впереди в окружении сосен.

У Пушилина сердце забилось чаще. В стволе лиственницы, на высоте метров трех от земли, – дупло. После того как поверил в объявленную новой властью амнистию, решил выйти из тайги, тщательно вычистил револьвер, заполнил дырочки барабана патронами, завернуй в холстинку и сунул в дупло. Мешочек с запасными патронами вперемешку с монетами с профилем Государя Николая Александровича опустил туда же. Ни одна живая душа на свете не видела, не ведала. И еще в одно дупло-тайник оружие и десяток золотых червонцев опустил. То дупло уж у Большого Кужербака. Спросили бы шестнадцать лет назад: зачем? – не сумел бы вразумительно ответить. На всякий случай. Про запас... Долгонько ж добирался до своего запаса. Не по своей вине. У амнистировавшего большевистского режима слово обманное подлое да надежные запоры только и сыскались для Пушилина... Да что об этом. Важно, чтоб оружие на месте оказалось. И безотказно – в момент – сработало.

Пушилин остановился около лиственницы, взглядом пробежал по стволу.

– Видишь дырку вон? – спросил у вставшего за спиной у него лейтенанта.

– Ну.

– Слазить нужно. Там бумага. План.

– Лезь.

– Подсади. Или давай я подсажу.

Начальник НКВД колебался, раздумывал, что лучше сделаться самому подставкой Пушилину, или же подняться на его плече. Явно ему не нравилось, не входило в его расчеты столь тесное сближение.

– По жерди заберись, – сказал он.

Не споря, Пушилин направился к кустарниковым густы зарослям.

– Постой, – окликнул Тёмушкин. Видно, ему пришло на ум, что отпускать далеко от себя вчерашнего подследственного не менее опасно, нежели становиться рядом. – Снимай сапоги, подсажу.

Лейтенант явно нервничал, голос звучал прерывисто. Пушилин напротив был в эти минуты совершенно спокоен. Чтобы его, сызмальства таежника, воина Германской и Гражданской, заматерелого лагерника, в поединке обыграл этот жердеобразный костолом-пацан? Не бывать такому.

Может, не стоит рисковать, думал он, стоя на плечах у лейтенанта, нашаривая в дупле револьвер, освобождая из тряпицы.– Вдруг да револьвер даст осечку, столько лет из него не стреляли. Не должен. В крайнем случае свалит Тёмушкина с ног, сцепятся в рукопашной.