Южнее реки Бенхай - Михаил Домогацких

На третье или четвертое посещение Нгуен Куок очень почтительно и уважительно обратился к полковнику— он всегда рос почтительным к старшим:

— Господин полковник, у меня квам большая просьба. Мы с дядей живем небогато, да и время сейчас не для богатой жизни, но хотелось бы хоть немного заработать. У вас много на базе вьетнамцев, может быть, и я пригожусь.

— Из уважения к почтенному Дьему, — ответил полковник, — постараюсь что-нибудь сделать для вас. А что вы умеете?

— Я знаю каноны буддизма, — ответил Нгуен Куок. — Но на этот товар на базе покупателей не найдется.

Полковник засмеялся:

— Ну, разве только один, — полковник показал пальцем на себя. — Хотел бы, чтобы частица ваших знаний перекочевала в мою голову.

— Боюсь, что у вас не найдется времени, чтобы часами зубрить тексты толстых книг.

— Да, вы правы. Но все-таки было бы неплохо, если бы иногда удавалось поговорить на отвлеченные темы. Однако что же вы еще умеете делать?

— Я кончил политехническую школу в Хюэ, и меня хотели послать учиться во Францию, но, честно скажу, надоело сидеть за книгами. Мне бы что-нибудь рядом с машинами, куда-нибудь в ремонтную мастерскую…

— Хорошая специальность, — сказал полковник, — попробую помочь.

И вот уже два месяца Нгуен Куок работает на базе, домой приходит редко, говорит, что очень занят. Машин на базе много, все время где-нибудь нужен слесарь. Иногда полковник Смит приглашает к себе побеседовать. Беседы, говорит, затягиваются допоздна. Полковник все пытается понять, почему вьетнамцы не принимают тех благ, которые им несет Америка. Как ни далек мудрый Дьем от политики, но и он чувствует, что до благ во Вьетнаме далеко. Каждый день американские самолеты летают бомбить Северный Вьетнам. И не скрывают, что хотят поставить Ханой на колени. А почему? Вьетнам — одна страна, один народ. Зачем надо, чтобы Юг стоял на ногах, а Север — на коленях? Разве это нужно вьетнамцам? А что делают власти в Сайгоне с теми, кто поднимает голос против несправедливости? Нет, он не одобряет Тхить Куанг Дыка, который демонстративно сжег себя на центральной сайгонской площади. Но надо как-то сделать, чтобы прекратить преследования буддистов и всех, кто хочет жить спокойно и свободно. А может, прав этот торговец рыбой — Фам Лань, которого привел к нему Нгуен Куок? И где это они успели познакомиться и подружиться? Во время долго-

го ночного разговора Фам Лань вспомнил древнего полководца Ли Тхыонг Киета. «Помните, благочестивый Дьем, какие стихи написал полководец Ли, когда шел на войну против китайской династии Сун?»— «Мне знакомо славное имя, но стихов не помню», — ответил он.

Курительная свеча, стоящая перед алтарем, внезапно вспыхнула с треском и рассыпалась на тысячу мелких искорок, будто подала таинственный знак. «Зачем же, насильники злые, вы пришли наш Юг захватить? Увидите, как вы будете с лица земли сметены», — прочитал Фам Лань. — «Этим стихам, — добавил он, — уже девять веков, а звучат так, будто напйсаны сегодня. Не находите, мудрый Дьем?» Настоятель видел это сходство, но ничего не ответил. Он привык к неторопливому размышлению и обдуманному ответу.

— Простите, благочестивый Дьем, — услышал он сзади голос и обернулся. Ах, легок на помине этот Фам Лань. Но что это с ним: бледный, на щеке вспухший красный рубец.

— Что с вами, уважаемый Фам Лань? — с трудом скрывая тревогу в голосе, спросил настоятель пагоды.

— Ничего страшного, благочестивый. В наших краях говорят: «Чтобы вырастить чашку риса, надо пролить чашку пота!» А теперь за чашку риса вьетнамец должен платить иногда и кровью.

— Пойдемте, уважаемый Фам Лань, в помещение, — заторопился Дьем. — Сейчас помогу вам, приложу к щеке целебную траву, сразу полегчает.

— Больно, благочестивый, не щеке, а сердцу, — ответил Фам Лань. — Не беспокойтесь.

— Нет, нет, так нельзя, — он взял Фам Ланя под руку и повел в жилую пристройку пагоды.

Деревянные створки двери с облупившейся и потрескавшейся краской жалобно скрипнули, и настоятель вслед за собой ввел в комнату Фам Ланя. Оставив его у порога, он прошел в дальний угол, пошуршал сухими листьями трав и вынес к свету стебелек на тонкой ножке с причудливо изрезанными листочками.

— Сейчас, сейчас будет легче, — разговаривая сам с собой, настоятель опустил стебелек в пиалу с водой и через несколько минут наложил на саднящий вспухший рубец весь стебелек, ставший таким, будто его только сорвали. Фам Лань ощутил незнакомый ароматный запах, а на щеке успокаивающую прохладу. — Придержите рукой, я найду, чем перевязать.

— Не беспокойтесь, это не так страшно, — попытался вмешаться Фам Лань, но настоятель делал свое дело.

— Никто не знает, что страшно, а что нет. Вы меня когда-то удивили стихами полководца Ли. А я вам скажу стихи еще более древние. Их написал Ван Хань. «Человеческий век как молнии блеск: вот есть, вот уже и нет». Вот пришли вы ко мне с этим рубцом. Считайте, что вы есть. А ведь могло быть и хуже, — то ли спрашивая, то ли утверждая, сказал настоятель.

— Могло быть хуже, если бы сдали у меня нервы, — сказал Фам Лань, — намного хуже.

— Да, — проговорил Дьем, — жить — все равно что по скользкому бревну переходить бурный поток. Терпенье и веру надо иметь, чтобы не сорваться вниз. Вы садитесь вот сюда, — указал настоятель на низенькую скамеечку у чайного столика. — Сейчас чай приготовлю, — он неторопливо, словно священнодействуя, отмерял бамбуковой лопаточкой заварку, — чай снимает-боль, восстанавливает Силы, вселяет надежды в душу.

Столик стоял напротив алтаря Благодетельной Куанэм [11]. Горящий фитилек, опущенной в чашечку с маслом, отжатым из семян растения шо, одной из разновидности конопли, бросал мерцавшие блики на позолоченную фигуру божества. Перед алтарем была расстелена плетеная циновка, заметно вытертая посредине, где совершались дневные моления.

Поставив медный чайник на печурку с углями, мерцавшими в темноте, настоятель стал готовить стол к чаепитию. На лаковом подносе, расписанном цветами и рыбами, стоял заварной фаянсовый чайник с изображением четырех драгоценностей мира: благообразный, с шишковатым лбом старик в расшитом халате был символом мудрости; бритоголовый, круглолицый мальчик, прильнувший к старику, означал юность; представление о счастье давала стройная, словно точенная из слоновой кости, фигура женщины с высокой прической и нежными руками; быстроногая лань, деревья и растения, рядом с которыми была изображена эта группа, символизировали вечность. А рядом с чайником, контрастируя с его яркой красно-золотой росписью, выделялась разливная чашка-пиала с нарисованными синей кобальтовой краской суставчатыми стволами бамбука.

Закипел чайник. Из-под его крышки тугими струйками, с шумом вылетал пар. Настоятель снял его с огня, плеснул несколько капель на пол — большие знатоки по пузырькам отличают кипяток от просто горячей воды. Водой из большой стеклянной бутыли он заполнил второй чайник и поставил его на огонь.

Он еще поколдовал немного с заварным чайником, а потом в небольшие чашечки налил по нескольку глотков золотисто-зеленого напитка.

— Вот теперь попробуйте настоящий чай, — пододвинув Фам Ланю чашечку, сказал настоятель, — Если человек устал, чай придаст ему силы. Если встревожен, чай успокоит. Если чувствует боль, чай снимет ее. Если есть тревожные мысли, чай поможет найти выход. Пейте, пожалуйста.

Фам Лань сделал глоток, потом другой и почувствовал, что терпкий, чуть горьковатый напиток действительно влияет на настроение. Наслаждаясь его вкусом, Фам Лань слушал настоятеля.

— Чтобы придать чаю волшебную силу, — говорил он, — еще древние советовали в сосуд, где хранится чай, класть цветы жасмина или розы, клубни нарцисса или ветку пахучей жимолости.

Время от времени мудрый Дьем добавлял в чашечки дымящегося чая, и скоро Фам Лань почувствовал, что живительный напиток восстановил силы, ясность мысли и отчетливое понимание происшедшего.

— Ну, и что же с вами произошло, уважаемый Лань? — мягко спросил настоятель.

Фам Лань мысленно воспроизвел случившееся, почувствовал, как острый озноб пробежал по телу.

— Да вроде ничего особенного. Я сдал рыбу на кухню, получил деньги и несколько сигарет и с пустыми корзинами пошел назад. Почти у самого выхода встретил Куока, перекинулись несколькими фразами, и я вышел за ворота, там повстречались мне несколько вьетнамских офицеров, и майор, очень неприятный на вид человек, сказал, чтобы в следующий раз я свою рыбу приносил на его кухню, а не американцам. Я сказал, что не смогу так поступить, потому что меня не похвалят за это. Он закричал, начал ругаться: «Ах ты, говорит,

красная сволочь, еще возражать, спорить с майором вьетнамской армии. Я тебя научу понимать, что к чему». А потом стеком со всего маху хлестнул по лицу. Трудно было сдержать себя, но я сдержал. «Все равно, говорит, я когда-нибудь вздерну тебя на крюк». Не понимаю, что плохого я сделал ему?