Петр Первый - Николай Павленко

Тревожные известия следуют одно за другим, они нагнетают обстановку. В феврале Петр получает донесение о сокрушительном разгроме саксонских войск у Фрауштадта.

Дошедшие до царя подробности сражения при Фрауштадте характеризовали союзное воинство с самой худшей стороны: 30 тысяч саксонцев разбежались при появлении 8 тысяч шведов, которыми командовал генерал Реншильд. Сначала бросилась наутек без единого выстрела саксонская конница, по пути разграбив русский обоз, а пехота, оставшаяся без прикрытия, частью была истреблена, частью охотно сдалась в плен. Сопротивление оказали лишь находившиеся здесь русские полки. Четыре часа они мужественно сдерживали натиск шведов, но силы были неравны. Шведы проявили невероятную жестокость именно по отношению к русским, зверски убивая раненых и сдавшихся в плен.

Петр, обычно сдержанный в письмах, клокотал от гнева и не жалел эпитетов в адрес союзника. Он сообщает своим друзьям о «баталии саксонских бездельников», о том, что они «яко бездельники явились и наших одних оставили», об «изменной баталии саксонцев». Петра приводила, как он сам говорил, «в бог весть какую печаль» не только ненадежность союзников, которые трусливо оставили поле боя, чем обрекли горстку русских храбрецов на уничтожение, но и далеко идущие последствия этого поражения: надежды на помощь союзника становились тщетными. «И только дачею денег беду себе купил», — иронизирует Петр в собственный адрес, намекая на то, что союзник дорого ему обходится: Август умел клянчить субсидии и даже при случае обращался к чисто женскому средству воздействия на собеседника — проливал слезы.

Два вывода извлек для себя царь. Один — частный: саксонцы «хотя бы пришли, то паки побегут и наших пропасть оставят». Другой вывод общий, и он свидетельствует о стремлении Петра строить свои планы на трезвой оценке происшедшего, способности предвидеть логическое развитие событий. Август II еще числился союзником России, но Петр сразу же после Фрауштадта сказал: «сия война на нас на одних будет».

Дав выход эмоциям в письмах к друзьям, Петр все же рассудил, что порывать с союзником не следует, ибо даже такой союзник принуждает шведского короля держать против него часть военных сил, которые он бросил бы против России. Царь сделал вид, что ничего трагического не произошло, что Августа постиг всего-навсего несчастный случай. С кем в жизни не бывает? Петр проявляет дипломатический такт: щадя самолюбие «друга, брата и соседа», он поручает своему представителю заявить о верности союзу с ним, а наедине, без свидетелей, посоветовать этому незадачливому «другу, брату и соседу» заменить никчемное саксонское воинство наемными датчанами.

Итак, поражение саксонцев усугубило критическое положение русской армии в Гродно: она не могла рассчитывать на «сикурс» саксонцев и в то же время уже теперь испытывала педостаток в продовольствии. Правда, с продовольствием не лучшим образом обстояло дело и у шведов — разоренная Польша не могла обеспечить им безбедную жизнь. Потоптавшись у Гродно, Карл решил, что его сил недостаточно ни для полной блокады крепости, ни тем более для ее штурма. Он расположил свою армию в 70 километрах от Гродно и время от времени посылал под стены крепости усиленные отряды. Они должны были препятствовать русскому гарнизону пополнять запасы продовольствия и фуража.

В этой обстановке единственно правильным из всех возможных решений было попытаться вывести русские войска из блокированного неприятелем Гродно. Петр отправляет соответствующее распоряжение Огильви.

Сложилась странная ситуация: царь, находившийся вдали от Гродно, требует немедленного вывода своих войск, а его главнокомандующий барон Огильви, не понимая меры опасности, считает, что с этим можно повременить. У фельдмаршала другой план: ожидать лета. Тогда, рассуждал он, либо сам Карл уберется восвояси от Гродно, либо он не будет страшен, ибо к лету подойдут союзные войска Августа II. «Что же до лета хочете быть, и о сем не только то чинить, но ниже думать» возбранил царь своему главнокомандующему. И сколько ни убеждал Петр фельдмаршала, что летом будет невозможно оторваться от неприятеля, который, «отдохнув и получа корм под ноги», повысит маневренность, втолковать ему эту мысль о гибельных последствиях ожидания лета Петру, кажется, так и не удалось. Огильви, не решаясь ослушаться категорических повелений царя, исподволь, но, разумеется, наперекор своей убежденности стал готовиться к выходу из Гродно. Делал он это во имя дисциплины, но без энтузиазма.

Царь, конечно, знал о настроениях Огильви, и если полностью не лишил его доверия, то, во всяком случае, стал относиться к нему сдержаннее и больше полагался на русского генерала Репнина. Он отправляет Репнину повеления через голову главнокомандующего или дублирует их, посылает тому и другому. Репнин даже спрашивал Петра: «что нам делать, когда увидим противное интересу государственному», и просил у него на этот счет тайного указа.

Обвинять Огильви в измене нет оснований. Во всяком случае, сам царь, относившийся к наемникам с известной осторожностью, не разделял подозрений Репнина и считал источником недоразумений между ним, царем, и фельдмаршалом высокомерно-пренебрежительное отношение иностранца к русской армии и ее офицерскому составу.

В те тревожные дни Петру было не до выяснения достоинств и недостатков Огильви, ему во что бы то ни стало надо было вывести свою армию из-под удара. В марте он отправляет в Гродно Меншикова, предварив его приезд повелением находившимся там генералам безоговорочно выполнять любые распоряжения фаворита: «извольте верить ему так, как мне самому». Ослушание приравнивалось к измене с вытекающими отсюда последствиями.

Распоряжение царя нуждается в пояснении, кем был Меншиков для царя в эти годы и почему выбор, если так можно выразиться, чрезвычайного уполномоченного пал именно на Меншикова.

Эти годы относятся к зениту дружбы между царем и его подданным. Ни к одному корреспонденту Петр не обращался с такими нежными словами, как к Меншикову: «Мейн фринт» (мой друг), «Мейн бесте фринт», «Майн Герц» (мое сердце), «Мейн Герцекин» (дитя моего сердца), «Майн либсте камарат», «Мейн брудер», «Камарат» — так начинались письма царя к Меншикову. В узком кругу царь называл своего любимца Алексашей или Данилычем. «Если поедете к Алексаше, отдайте от меня поклон», — просит царь Арсеньевых в марте 1705 года. Для остальных Меншиков, пока он не был возведен в княжеское достоинство, был «товарищем» царя. В письме Петра к генералу Боуру от 14 октября 1705 года есть такая фраза: «Удивляюсь, что вы через такое время не пишете ко мне, ибо хотя к товарищу моему и пишете, но он тогда был в отлучке». Федору Алексеевичу Головину царь поручает передать поклон всем, «а паче товарищу». В свою очередь, Меншиков свои донесения царю подписывал просто: «Александр Меншиков», в то время как остальные заканчивали их словами типа: «наипоследнейший раб твой Бориско Шереметев» или: «раб твой, всемилостивейшего государя Ф. Апраксин».

В многочисленные письма царя к Меншикову, в большинстве случаев деловые, вкраплены фразы с выражением печали Петра по поводу разлуки либо упреков в связи с неаккуратными ответами Меншикова: «Гей, зело скучило! Сам можешь рассудить, и если бы не дело держало, вздуритца б мочно», — писал Петр Меншикову в конце сентября 1704 года. В мае 1705 года: «Гей, сколько от болезни, а паче от печали, что время пропадает, також разлучения с вами… Дай, дай, дай, господи боже вас видеть в радости». «Для бога прошу, чтоб чаще вы писали», — умоляет царь Меншикова в апреле 1706 года. Нередко Петр вызывал Меншикова к себе для неотложных разговоров либо сам ехал к нему: «Великую имеем нужду в приезде вашем» или: «желаю от сердца вас видеть вскоре».

Царь часто одаривает своего любимца подарками, посылает ему то собственной работы табакерку, то сукно на мундир, проявляет заботу о его здоровье. В ноябре 1707 года он пишет супруге Меншикова: «откормите Даниловича, чтоб я не так его паки видел, как в Меречах».

Фаворит царя был человеком высокого роста, стройным. На портрете начала XVIII века художник изобразил удлиненное, с крупными чертами лицо, волевой подбородок. Роскошный парик подчеркивает выпуклый лоб, из-под которого смотрят умные живые глаза. Меншиков имел тягу к роскоши, великолепно одевался, отличался опрятностью, держал лучшую в Петербурге кухню. Но расположение царя Меншиков снискал не этими качествами и даже не тем, что был аккуратным исполнителем царских повелений. Петру импонировала прежде всего неиссякаемая энергия и проявляемая повсюду инициатива Меншикова, его деловитость, несомненный талант организатора. Неграмотный человек, до конца дней своих не научившийся ставить разборчивую подпись под документом, Меншиков тем не менее умел справляться со всеми поручениями, вкладывал в дело всего себя, как и царь, был ли то лихой налет на неприятеля или управление вновь присоединенной территорией. Личная отвага Меншикова была вне подозрений, в течение войны он часто находился под градом пуль, но они щадили его. За мужество при осаде Нотебурга он получил должность губернатора шлиссельбургского, за сражение с шведскими кораблями в устье Невы одновременно с царем был награжден орденом Андрея Первозванного, а после основания Петербурга — назначен петербургским губернатором.