Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского - Оксана Лаврентьева

же его месть и каторга, которую он хотел мне устроить? Или всё это ещё впереди?

— Господин граф, но куда же я денусь? — вырвалось у меня. — Кроме тетушки, у меня ни души на свете! Позвольте мне нести свое наказание здесь, в Мологе… И когда-нибудь я докажу, что не виновата, и вы меня простите!

— Именно потому я и не желаю вас видеть! Иначе… иначе я за себя не ручаюсь… А я не желаю брать грех на душу. В отличие от вас, для меня сие имеет значение. — Туршинский оперся ладонями о стол. — Для всех графиня Туршинская… — с усилием выговорил он, будто каждое слово жгло ему губы, — уезжает лечиться за границу от чахотки. Со временем я объявлю о вашей кончине и постараюсь предать вас забвению.

Я застыла.

Глаза предательски застилали слезы, но я все же заставила себя не расплакаться. Потому что единственное, что у меня оставалось — это достоинство, и я намерена была его сохранить.

— Но тетя Маша, то есть Мария Пантелеевна… она никогда не поверит в мою чахотку! — прошептала я, ни на что уже не надеясь.

— Меня сие не волнует. Но знайте: если эта тайна станет достоянием общественности, пострадают все, кто вам дорог. Не забывайте, кто я… Одного моего слова достаточно, чтобы ваша тетушка оказалась на церковной паперти с протянутой рукой…

Как и следовало ожидать, терпеть мое присутствие в карете граф тоже не захотел. Поэтому для возвращения в Мологу мне пришлось взять извозчика.

Дрожки, подпрыгивая на щербатой дороге, будто выбивали из меня последние силы. Отчего я откинулась на жесткую спинку сиденья, закрыла глаза…

Я плакала сейчас по своему разбитому счастью, невыносимому унижению и... по ледяным глазам Арсения. И по мере того как слезы иссякали, на смену отчаянию приходила холодная решимость.

Бежать? Нет. Бегство — это поражение. Это признание своей вины. А я должна еще найти Васеньку, вернуть его отцу и смыть с себя это чудовищное обвинение. Но для этого я должна исчезнуть… оставаясь здесь. Я стану призраком, тенью, кем угодно — только не графиней Туршинской. Благо, в моем паспорте все еще значится девичья фамилия — Вяземская. А её знают лишь в мологском приюте.

Самым тяжким для меня было — обмануть тетушку. Поэтому, не глядя ей в глаза, я пробормотала заранее придуманную историю о недомогании, которое началось у меня еще в медовый месяц.

Тетя Маша, недолго думая, тут же принялась меня отчитывать:

— Вот как стала ты графиней, так и открытые платья пошли, на столичный манер! — вздохнула она, качая головой. — Хотя, все барыни так ходють… а потом болеют, сердечные! Поезжай, родимая, подлечись, авось пройдет. А то ведь кому нужна больная-то жена?!

Едва она, наказав мне покрепче закутаться, отправилась в приют, как я бросилась в свою комнату. Дрожащими руками я развела в глиняной миске густую, пахнущую землей кашицу из зеленой скорлупы грецких орехов.

Едкий, терпкий запах щипал глаза. Смотря в зеркало на бледное, искаженное решимостью лицо, я наносила густую массу на свои каштановые волосы. При этом я понимала, что не просто красила волосы. Сейчас я хоронила в себе несостоявшуюся графиню, после чего на свет должна была родиться другая Настасья…

Прополоскав в ушате волосы, с замиранием сердца я посмотрела в зеркало и осталась довольна своими иссиня-черными, как смоль, волосами. Их медный отлив исчез бесследно, отчего лицо стало казаться фарфорово-бледным.

Затем я надела свою самую заношенную юбку, грубую кофту и, по примеру тетки, повязала темный платок «на покромку» — так она называла этот простой убор, когда концы платка скалывались булавкой под подбородком, скрывая лоб и скулы.

Взглянув на свое отражение, я себя не узнала — неуклюжий платок до неузнаваемости изменил мое лицо, сотворив из меня настоящую простолюдинку. И это вселило в меня надежду.

Работниц со стекольного завода редко можно было встретить в городе. Они жили в своем, замкнутом мире — в поселке, что целиком принадлежал заводу. А значит, и риск встретить кого-то из прежней жизни сводился для меня почти к нулю…

Контора управляющего оказалась небольшой, пропахшей дегтем и табаком.

За столом с исписанными цифрами ведомостями сидел грузный мужчина в засаленном сюртуке.

С нескрываемым раздражением он поднял на меня взгляд.

— Тебе чего? — бросил он коротко, без всякого «сударыня».

У меня вмиг перехватило горло, но я заставила себя спокойно ответить:

— Работу, барин, ищу. Рисовальщицей… я в одной лавке горшки и плошки расписывала. Всем нравилось…

— Сразу и рисовальщицей? — усмехнулся приказчик, оглядев меня с ног до головы. — Это, милая, сноровка нужна, а не просто умение бантики рисовать. У тебя хоть рекомендация есть? Нет? И с чего это ты вдруг в рисовальщицы решила пойти?

Я потупила взгляд, потому что сказать мне было нечего.

— Я справлюсь…

— Ладно… Есть место в цеху холодной обработки. Будешь подметать, осколки убирать… Работа грязная, но простая. А еще в конторе помогать будешь, поломойка там нужна. Согласна?

У меня сжалось сердце.

Выгребать грязь на заводе своего мужа! Какая ирония…

— Согласна, — тихо, но твердо сказала я, глядя ему в глаза. — Жить-то на что-то надо.

Он оценивающе окинул меня взглядом, задержавшись на моих руках — слишком белых и ухоженных для чернорабочей.

— Подметать, полы мыть, золу выносить — работа не для белоручек.

— Я справлюсь.

Приказчик что-то пробормотал себе под нос, порылся в бумагах и швырнул мне на стол листок.

— Заполняй. Фамилия, откуда, по какому паспорту. Смотри, чтоб все чисто было, — предупредил он, и в его тоне прозвучала угроза. — А в городе у тебя кто есть? Знакомые, родня?

— Никого у меня, барин, одна как перст. Всех Господь прибрал…

Приказчик довольно мотнул головой.

— Начальство слушайся, поняла? В барак к себе никого не води... Никаких пьяных гульбищ, хозяин этого не терпит. Его сиятельство, господин Туршинский, придерживается строгих правил, насчет работниц — в особенности. Чтоб ни косм распущенных, ни песней смутных, лишь платок и взгляд в землю. Стыд и благонравие — первое требование. А про вольные ухватки и вовсе забудь!

Глава 30

Первое, что ударило по мне, едва я переступила порог цеха — это гул. Несмотря на то, что производственный шум был для меня не в новинку. Но пронзительный визг точильных кругов этого времени и скрежет стекла казался мне просто невыносимым. А еще стеклянная пыль… она висела не просто туманом, она была здесь завесой.

Я сделала первый вдох, и в горле тут же запершило, будто я проглотила горсть мельчайших иголок. Отчего