Большие девочки не плачут - Франческа Клементис

Гейл выслушала всю речь, после чего принялась по-матерински душить Марину в чересчур крепких, но дружеских объятиях.

— Не понимаю. Что значит «не могла дать себе волю»?

Этот правомерный вопрос исходил от одной из вновь пришедших женщин (которая, узнав, что вакансий на участие в эксперименте «Перрико» больше нет, постаралась не обнаружить своего разочарования).

Марина принялась с трудом подыскивать слова для описания испытанного ею странного ощущения.

— Это все равно, как если бы оборвалась связь между частью моего мозга, которая отчаянно посылает сообщение: «Ешь!» — и ртом. Я смотрю на еду. На всю эту обильную, ужасную и жирную еду. Вот она передо мной. Настраиваюсь соответствующим образом. Нахожу радиостанцию, которая беспрерывно крутит хиты семидесятых. Включаю тот канал, по которому показывают комедию «Шаткие оплоты», и приглушаю звук. Выключаю лишний свет и раздвигаю занавески. Ставлю самый удобный стул рядом с окном, чтобы видны были очертания Манхэттена, и придвигаю поближе стол со всей этой едой.

Ей показалось, что у окруживших ее бедных женщин вот-вот закапает слюна с подбородка.

— И? — не выдержала Гейл.

— И… ничего. Я взяла «Туинки», это что-то вроде сладкой булочки, посмотрела на нее, а потом… положила на место. Дело не в том, что мне не хотелось ее съесть. Просто я не могла себя заставить сделать это. Я не была ни голодна, ни сыта, просто не могла сосредоточиться на еде. Еда казалась неуместной. То есть в ней не было необходимости.

И повезло же тебе, с возмущением подумали ее слушательницы, которые так и не поняли, в чем проблема.

— Моя проблема, — сказала Марина, — в том, что все мои проблемы остаются прежними, а у меня больше нет сил справляться с ними. Вот в чем моя проблема.

ГЛАВА 11

Весь июнь приемная «Перрико» являла собою красочное зрелище. Взвешивание внушало скорее оптимизм, нежели страх, и женщины впервые в жизни радовались приходу лета. Жара более не угнетала их. Теперь они могли носить одежду с короткими рукавами, не страшась полностью обнажить руки. Теперь они носили юбки без колготок, а при ходьбе ноги не терлись одна о другую, что раньше вызывало появление ноющих, незаживающих ран.

Выбор ткани был выражением их новой свободы. Теперь они предпочитали вертикальные полосы и набивную ткань с крупными рисунками, останавливали свой выбор (подумать только!) на лайкре и джинсовой ткани, а цвета полюбили белые и пастельные.

Они без умолку чирикали о своей новой жизни, новых ощущениях и, что неизбежно, о новых друзьях, которые вытеснили старых. Не одна старинная дружба расстроилась по причине того, что чаша весов неожиданно склонилась в ту или иную сторону. Старые друзья не знали, как разговаривать с этими новыми людьми, — они чувствовали себя неловко. Для них это было открытием.

Но одна тема в приемной была запретной. Никто не говорил о побочных эффектах, ставших проклятием их жизни с начала эксперимента. Большинство страдали повторяющимися время от времени головными болями, острыми желудочными болями, головокружением, тошнотой, полным набором физических недугов, которые служили предупредительными сигналами, указывавшими, что что-то не так. Каждая из них в утешение изобрела довод, будто проблемы связаны, вероятно, со снижением веса, а не с приемом лекарства. В конце концов, и лекарство могло быть мнимое, и тогда глупо было бы жаловаться на побочные эффекты.

Но никто и не собирался жаловаться на препарат. Иначе его больше не дадут.

Почти все женщины, собравшиеся в этой комнате, сбросили лишний вес, и, глядя на них, Дэвид Сэндхерст приходил в отчаяние, почти не поддававшееся утешению. Все дело в том, что только половине этих женщин дали оксиметабулин. Другой половине дали «пустышку», и не было абсолютно никаких причин, чтобы они сбросили хотя бы унцию.

— Ну что ж, вы похудели на полстоуна.

— Что еще? Сообщите мне хорошие новости.

Врач тщательно просмотрел данные.

— Все зависит от того, что вы называете хорошими новостями. Для некоторых любой диагноз, пусть даже самый ужасный, лучше, чем никакого. Если вы знаете, что с вами что-то не так, то можете хотя бы попробовать бороться с этим.

— Другими словами, со мной все так.

Рик откинулся назад, почувствовав и облегчение, и разочарование одновременно. Врач прав. Рик уже собирался было приписать свои безудержные, безответственные полеты фантазии опухоли головного мозга или какой-нибудь другой страшной болезни, которая растормошила его гормоны. Но все обстояло не так.

Головные боли почти наверняка были вызваны стрессом, так же как и потеря веса, и все другие симптомы. Рик коротко, неловко рассказал о своих разочарованиях в жизни. Врач с сочувствием рассмеялся.

— Мистер Гиффорд, да если бы была таблетка, которую я мог прописать против кризиса среднего возраста, то я бы прописал ее себе. В том, как вы себя сейчас чувствуете, нет ничего нового. Придумайте какое-нибудь новое развлечение. Отправьтесь с женой в романтическое путешествие. Играйте в гольф. Я именно так и делаю. Это пройдет.

Рик не сказал врачу, что чувствует он себя так уже давно. Раньше он контролировал свои чувства и держал их при себе, потому что такой он человек. Порядочный, разумный. У него жена и дети. Ответственность. Но с каждым прошедшим годом чувство долга все больше теряет в силе. Каждый день по дороге в офис он проезжает перекресток на трассе М4. И каждый день ему приходится крепче удерживать руль, чтобы рука плавно не повернула машину к западным графствам, к новой жизни.

Он пытался найти себе новое занятие. Ездил в романтические путешествия с женой. Но больше у него не было ни желания что-либо делать, ни решимости.

— Так сообщите мне хорошие новости.

Эмма сошла с весов, чуть не прыгая от эйфории. Ей не нужно говорить Дэвиду, насколько она похудела. С начала эксперимента она взвешивалась по меньшей мере три раза в день и знала точный вес и в фунтах, и в килограммах.

За три месяца она сбросила почти четыре стоуна и теперь весила меньше десяти стоунов — хороший вес для ее роста в пять футов десять дюймов, но выглядела она ужасно. Было очевидно, что огромное напряжение обезобразило ее тело. Сидевшее перед Дэвидом существо, похожее на сову, вызывало у него отвращение. Понятно, она сбросила лишний вес, но какой ценой? Она похудела так быстро, что кожа повисла на ее начавшей обретать очертания фигуре, точно сережки у индюка. Карманы застарелого жира как кулаки пристали к бедрам. Ее лицо осунулось настолько, что сделалось неприятным. Под глазами появились синие мешки, глаза налились кровью, хотя и сверкали.

Дэвид ненавидел эту женщину. Он понимал, что весь эксперимент вылетит в трубу, если она и дальше так же будет гробить себя. Скоро она вступит в царство болезненно худых, и тогда страшные слухи об «отсутствии аппетита» станут связывать с этим проектом.

— Эмма, вы нормально питаетесь?

Вопрос он задал утомленным тоном, зная, что она скажет неправду, ибо очевидно было, что она голодает.

— О, замечательно! То есть я помню, как вы говорили, что важно, чтобы мы продолжали жить той же жизнью, что и раньше. Замечательно!

Ее истерический энтузиазм был ответом потенциальной угрозе остаться без таблеток. Она была достаточно умна, чтобы понимать, что ее могут вывести из эксперимента, если уличат в нарушении протокола.

— Знаю, я сбросила много лишнего веса, но, думаю, произошло это просто из-за моего естественного обмена веществ. То есть я предрасположена к тому, чтобы быть худой, и вашему оксиметабулину просто удалось нормализовать мой обмен веществ, изменив неестественный режим, в каком он работал, и теперь я стала тем человеком, которого создала природа. Вот вам и объяснение, почему все происходит так быстро, так ведь?

Дэвид не сразу нашел нужные слова.

— Меня немного беспокоит темп, с которым вы теряете вес, да и давление у вас довольно высокое. Эмма, должен сказать, что вы не очень-то хорошо выглядите, и если это из-за таблеток, то у меня действительно нет другого выбора, кроме как…

— Вы не можете отнять у меня таблетки! Не можете! Погодите еще немного. Клянусь, в следующем месяце у меня все войдет в норму, вот увидите. Я буду питаться нормально, и вы увидите, что все это естественно, что со мной так и должно все происходить. Да вы потом только обо мне и будете говорить.

Природная хитрость и инстинктивное ощущение того, что доктор Сэндхерст неискренен, заставили ее высказать еще одну мысль.

— Вы только подумайте, что произойдет, когда благодаря мне эта история распространится по Соединенным Штатам и Британии. У меня, как вы знаете, есть связи. Хотя бы один издатель попросит меня сделать из этого сенсацию, иначе и быть и не может. А именно я специалист по рассказам о похудении. А когда в СМИ узнают, что я и была подопытным кроликом… Вот это будет история! Да я буду востребована всеми дневными ток-шоу Запада с моими фото «до и после»!