Убийство в Атлантике - Джон Диксон Карр

(все остальные, впрочем, сделали то же самое). Мэтьюз в компании Кенуорти, доктора Арчера и Лэтропа пытался сыграть в шафлборд на шлюпочной палубе. Кенуорти процитировал слова Валери: «Надо отдать должное дьяволу, Гитлер – великая личность, и нельзя винить немцев за то, что они последовали за ним».

Повод вроде бы пустяковый. И Макс не вспоминал слова Валери, пока в понедельник вечером его не посетили кошмары, сопровождаемые первыми приступами морской болезни. Благодаря некоторым замечаниям сэра Генри Мерривейла подсознание Мэтьюза включилось в работу и вызвало особенно яркий сон: Валери Четфорд, в нарукавной повязке со свастикой, марширует в рядах женской колонны.

Он проснулся в лихорадке, потому что, по правде говоря, как раз перед этим Валери Четфорд привиделась ему почти раздетой и он пытался ее обнять.

Пораженный разум во время недолгого бодрствования подсказывал: «Ты знаешь, с чего все началось. Это отголосок того разговора в офисе старшего стюарда, когда речь зашла об убийствах, совершаемых нагишом. Именно оттуда сомнительный образ прокрался в сон». Мэтьюз также понимал, что его как магнитом тянет к этой девице. При этом он пытается сторониться ее и отрицать это очевидное влечение.

Мысль о свастике казалась особенно тошнотворной и тем упорнее преследовала его весь вторник.

В среду утром, когда море поуспокоилось, он встал с койки и не без удивления обнаружил, что чувствует себя таким же бодрым, как и всегда, хотя и несколько опустошенным и слабым. Прогулка доставила удовольствие. Он воспрянул духом и даже пел, сидя в ванне. После завтрака Макс немного сник, хотя из осторожности ограничился только тостами и кофе.

Мысли об убийствах снова вернулись к нему, что он осознал с отвратительной ясностью после своих снов. Все два штормовых дня «Эдвардик» оставался вымершим кораблем. Теперь же им предстояло снова взяться за дело. Под подозрением в первую очередь оказывалась Валери Четфорд – не обязательно убийца, но наверняка скользкая личность. Конечно, нельзя подозревать эту нахалку лишь потому, что она приснилась тебе со свастикой на рукаве. Но есть же факты. Ее мнимое родство с Кенуорти, о котором она заявила стюарду, – возмутительная чепуха, хотя Кенуорти от этого родства не открестился, что поразило Макса до глубины души. А это заявление, что она будто бы была с Кенуорти между девятью сорока пятью и десятью часами вечера в субботу, опять-таки сделанное старшему стюарду и подтвержденное Кенуорти? Откровенная ложь. Кому и не знать этого, как ему, Максу!

Черт бы побрал наглую девчонку!

Она была первой, кого Мэтьюз увидел, поднявшись на палубу незадолго до полудня. Нашел ее на корме. Огромная крышка люка посреди большого открытого пространства была завалена мешками с песком, а вокруг стояло несколько шезлонгов. На девушке было коричневое пальто с поднятым воротником, ветер трепал ее кудри. Она стояла к нему спиной и смотрела на белый зигзаг кильватерной струи. Повинуясь идиотскому неодолимому импульсу, Макс выпалил:

– Хайль Гитлер!

Нацистское приветствие громом прогремело в холодном утреннем воздухе. Оба вздрогнули, когда Макс его произнес. Секунду или две Валери оставалась неподвижна. Затем она обернулась.

– Доброе утро, – процедила она, поджав губы. – По-вашему, это смешно?

Он тут же пожалел о своей выходке. Болван, будто сам напрашивается на обвинение в государственной измене.

– Странная вещь: каждый раз, когда мы встречаемся, – заметил Макс, – вы так или иначе спрашиваете меня, не шучу ли я.

– Лучше бы нам не встречаться… – многозначительно произнесла Валери.

Между тем выглядела она замечательно. Против правды не попрешь. Он был потрясен, когда она обернулась. Вся ее надменность исчезла. Хотя тени под глазами никуда не делись, морской воздух зарумянил щеки. Она казалась взволнованной, однако словно окаменела, встретившись с ним взглядом.

– Что, если бы мы не встретились?.. – повторила Валери.

– Не считаете ли вы, что теперь, обретя кузена, вы можете позволить себе больше великодушия?

– Вы хотите сказать, что Джером мне вовсе не кузен?

– Я лишь утверждаю, что вас не было в его каюте в субботу в известное вам время.

Она смерила его странным взглядом, в котором сочетались досада и простодушие:

– Откуда вы знаете, где я была в это время, мистер Мэтьюз? Вы не видели меня до двух часов ночи.

А ведь верно…

Осознание ее правоты заставило его вздрогнуть. Но, как обычно, она жонглировала словами.

– Вы сказали мне…

– О нет, мистер Мэтьюз! Нет! Я не могла вам ничего сказать. Тогда я вас вообще не видела. По крайней мере, так я заявила капитану и старшему стюарду. И вы этого не опровергли.

Максу, конечно, и прежде случалось осознавать, что порой самый покладистый мужчина с трудом сдерживает желание перекинуть раздражающую его женщину через колено и отхлестать ремнем. Но никогда еще это желание не завладевало им так сильно, как сейчас. И больше всего злило то, что Валери, возможно, напускает таинственности там, где тайны нет и в помине. Макс был повергнут на лопатки. Она практически взяла верх в этом обмене колкостями, когда испортила все, добавив:

– Почему вы сказали: «Хайль Гитлер»?

– Похоже, вы считаете, будто он достоин похвалы.

– Я не думаю ничего подобного, мистер Мэтьюз. Но я действительно считаю, что глупо недооценивать противника и видеть в нем лишь нелепого человечка со смешными усиками.

– Согласен. Но я сомневаюсь, что кто-нибудь во Франции или в Англии на самом деле его недооценивает.

– А еще, – добавила Валери, и ее румянец вспыхнул, как алый флаг, – если немцы начнут воевать по-настоящему, мы очень скоро поймем всю глубину своего заблуждения.

Макс пожал плечами:

– Как скажете! Это судно – английская территория. Вы можете говорить что вздумается и когда вздумается. Почему бы вам не провозгласить «Хайль Гитлер»? Или не исполнить «Хорст Вессель»[31] из «вороньего гнезда»? Лучшего и не придумаешь на борту военного корабля.

Валери набросилась на него.

– Я, черт возьми, буду говорить то, что мне нравится! – воскликнула она. – Я буду говорить…

Здесь их прервал спокойный протяжный голос Лэтропа. Двери курительной комнаты, находящейся на корме в этой части палубы, были растворены. Два иллюминатора также были открыты. В одном из них показалась голова Лэтропа.

– Эй! Потише! Ради всего святого, помните, где находитесь! – предупредил он.

Потом голова исчезла, и Лэтроп вышел к ним.

– Я только что выпил полпинты шампанского, – продолжил он, засунув руки в карманы пальто с развевающимися полами; его седые волосы теребил ветер. – Того самого, которое сорок лет назад в клубах называли «Мальчиком»… – За этими словами последовал глубокий вздох. – Ничего нет лучше для взбаламученного желудка. – Лэтроп взглянул на Валери, и в его глазах блеснул огонек. – Мой вам профессиональный совет: не вздумайте здесь восхвалять Гитлера. Иначе, невзирая на свободу слова, получите по голове свайкой. И я скажу, в чем ваша беда, юная леди. Вы слишком серьезны.

– Все лучшее в жизни серьезно, – отозвалась Валери.

Лэтроп отмахнулся:

– Ну, это как посмотреть. Я думаю, вы имеете в виду, будто серьезные вещи – лучшее, что есть в жизни. И это неправильно, юная леди. Это неправильно. Вам нужно расслабиться. Итак, я скажу вам, что мы сейчас сделаем. Давайте поднимемся на шлюпочную палубу и поиграем в настольный теннис или шафлборд.

Валери помолчала, подыскивая слова.

– Я не буду играть в шафлборд, – сказала она наконец, – с подколодной змеей.

– Вы про этого парня? – осведомился Лэтроп, без удивления указав большим пальцем в сторону Макса. – О, с ним все в порядке. Хотя у него нет алиби. Пойдемте.

Валери неожиданно заговорила.

– Полагаю, вы хотите сказать, – начала она, – что выпивка – вещь несерьезная.

– Думаю, – заметил Макс, – мисс Четфорд сейчас прочтет нам проповедь о пользе воздержания. И кстати, об алиби…

Повисло холодное, неприязненное молчание, Валери покраснела. Лэтроп первым нарушил тишину.

– Я прослежу, чтобы вы двое помирились, – мрачно произнес он, – даже если это будет последнее, что я когда-либо сделаю. – Он схватил каждого из них под руку. – Вам нужно немного размяться. И никаких споров, если предпочитаете худой мир доброй ссоре. Ступайте со мной.

На шлюпочной палубе, куда они поднялись по высокому трапу, на них обрушился ветер. Брызги били в глаза, и стала острей ощущаться бортовая качка. На свободном пространстве позади