Франкенштейн: Мертвый город - Дин Кунц

Когда этот Строитель начал подвешивать другой кокон, восторг Джона Марца достиг максимума и спал до намного более тихой, но восхитительной радости. Он стоял без движения, переполненный благоговением, все еще бил себя кулаком, потому что это лучше выражало его сильнейшую жажду, больше, чем это делали любые его предыдущие неистовые движения или разговор на разных наречиях. Если бы он мог исполнить какое-либо свое желание, он хотел бы стать Строителем, кусать человеческую плоть, как будто бы с помощью тысячи бензопил, поглощать их и преобразовывать их ненавистный вид в машину-убийцу, которая уничтожит еще больше их.

Он хотел поедать людей живьем.

Он осознал, что не сможет выразить эту жажду медсестре Ньюбери или кому-либо еще. Такое сильное желание было оскорблением Виктора, который создал его тем, кем он был, которому он всегда должен быть покорен и благодарен. Кроме того, одним из правил культуры Членов коммуны было то, что каждый из них был абсолютно равен всем остальным, что никто не был умнее, сильнее или лучше в чем-либо. Так что он мог только мечтать, что станет Строителем, который был бесконечно более беспощадной и эффективной машиной-убийцей, чем Член коммуны, что означало, что он стремился быть большим, чем был и, следовательно, должен думать, что он может быть выше, чем другие в Коммуне.

Он хотел поедать людей живьем. Многих из них.

Но это было нормальным, пока он не думал об этом слишком много. Если он позволит себе погрязнуть на долгое время в размышлениях о том, как это — быть Строителем и перерабатывать человеческую плоть в машины, убивающие людей, он не сможет быть эффективным Членом коммуны. Неэффективность была единственным грехом.

Когда текущий Строитель закончил второй кокон, то вернулся к внешнему виду красивой молодой женщины, снова одетой, и вышел из комнаты. Окинув Джона взглядом, который ему показался порицанием, медсестра Ньюбери тоже ушла.

Джон на мгновение задержался там, любуясь парой коконов. Когда он уже был готов уйти, заметил что-то лежащее на полу, под одним из инвалидных кресел, почти скрытое подставками для ног. Он откатил кресла в стороны, встал на одно колено и увидел человеческое ухо, лежащее вогнутостью вниз на виниловой плитке. Выпуклость на обратной стороне уха была гладкой, без обрывов ткани, как будто оно никогда не было присоединено к голове и поэтому никогда не было отделено, однако эта особенность не значила для него уже так много, как поначалу.

Во время других работ по созданию и переработке, свидетелем которых он был, Джон не видел, чтобы Строитель пропустил хотя бы крошечный кусочек человеческой ткани. Оставление части тела неиспользованной, определенно, квалифицировалось как неэффективность.

Когда он перевернул ухо в руке, то увидел, что оно подтверждало нечто худшее, чем неэффективность. На сгибах и уходящем вниз искривлении наружного слухового канала были человеческие зубы, не лежащие, а встроенные, выросшие из уха. Эта раковина из плоти и хрящей не была куском какого-либо из четырех пациентов; она могла быть только созданным объектом, произведенным Строителем во время сбора, переработки и затем… выплюнута. Скорее всего, зубастое ухо было создано неосознанно, прямо как человеческие мочевые пути не думают о создании камня в почке до того, как он там производится. Это было подтверждением того, что Строитель работал неправильно.

Единственным грехом была неэффективность, и максимальной неэффективностью была неисправная работа. Для сравнения, сильное желание Джона быть Строителем и поедать множество людей казалось несущественным. В конце концов, его жажда никогда не сможет быть исполненной. Он был тем, кто он есть, и не мог быть ничем другим. Поэтому он не мог работать неисправно, осознавая свою жажду. Но этот Строитель был серьезно неисправен, так как создал это ужасное ухо и выплюнул его вместо того, чтобы использовать ткань для заданной ему работы.

Джон почувствовал себя лучше.

Возможно, он должен сообщить об этом нарушающем правила Строителе. Но не было правила, которое требовало бы от него поступать так, скорее всего, потому что Виктор не верил в то, что Строители могут работать неисправно.

За все время развития только Члены Коммуны время от времени сбивались с пути, приобретая навязчивые идеи. И даже это решалось определением потенциальных помешанных и устранением их до того, как они покинут Улей.

Если Джон сообщит о Строителе, медсестру Ньюбери также попросят предоставить отчет. Тогда она сможет написать о восторженной реакции Джона на работу Строителя, после чего его попросят объяснить свое поведение.

Он переворачивал и переворачивал ухо в своей руке. Провел большим пальцем по поверхности зубов внутри этой бескостной ракушки.

Решил, что ему лучше не сообщать о Строителе.

Перед тем как перейти к месту своего следующего задания, он откусил мочку уха и пережевал ее. Интересный вкус.

Глава 22

На автостоянке KBOW, после того как Сэмми Чакраберти вытащил Мэйсона из перевернутой «Секвойи», и когда они с Бертом вернулись на станцию, Девкалион спросил Ральфа Неттлза, какой из других автомобилей принадлежит ему.

Все еще взволнованный магическим исчезновением татуированного великана из инженерского гнезда, который, кстати, без особых усилий перевернул внедорожник «Тойоту» Мэйсона, Ральф помедлил, перед тем как указать на трехлетний черный «Кадиллак Эскаладе».

— Мы отправимся к тебе домой и возьмем оружие и боеприпасы, о которых ты говорил, — сказал Девкалион. — Дай мне ключи.

Доставая ключи, Ральф помедлил с их передачей.

— Эй, ну, это моя машина, так что я должен вести.

— Ты не можешь вести так, как я, — сказал великан. — Ты видел, как я сделал шаг из твоей комнаты прямо на автомобильную стоянку? Мне не потребовалось пройти этот путь, не потребовалось использовать двери. Я могу вести машину так же. Я понимаю структуру действительности, истины квантовой механики, которые не понимают даже физики.

— Молодец, — сказал Ральф. — Но я люблю эту «Эскалейд». Это моя большеколесная малышка.

Девкалион взял ключи из его руки. Вспомнив, как великан убил четверых тех существ, что назывались репликантами, Ральф решил избежать ссоры.

Шел сильный снег, затмевая все, как помехи при паршивом телевизионном приеме. На самом деле Ральф почувствовал себя почти так, как если бы шагнул из реальности в какую-то фэнтезийную телепередачу, в которой все законы природы, которые он хорошо знал как инженер, были законами, которые Девкалион — и, возможно, другие — могли безнаказанно нарушать. Он любил стабильность, непрерывность, вещи, верные во все времена и в любом месте, но полагал, что лучше ему примериться к турбулентности.