Тайный орден - Тимур Лукьянов

ярким и чистым, что света в зале оказалось не меньше, а, напротив, гораздо больше. И

это освещение отчего-то сделалось мягким и золотистым, подобным утреннему свету

летнего солнца. Все присутствующие были потрясены, когда, вместо приветствия,

вместо того, чтобы пасть ниц перед знатными особами и назвать себя, влетевший в зал

человек в монашеском платье раскатисто произнес, обратившись к одному только

герцогу:

— Прикажи, чтобы вышли все! Ибо время дорого.

Никто из присутствующих не знал вошедшего. Но, судя по его манере не

церемониться с грозным властителем Нижней Лотарингии, многие подумали, что

Готфрид с этим человеком, по крайней мере, знаком. Эти двое и роста были почти

одинакового, и фигуры их были похожи, и даже в лицах было что-то общее, хотя бы

одинаковый цвет глаз. Поэтому со стороны легко могло показаться, что двое этих

людей близкие родственники. На самом же деле, Готфрид Бульонский никогда прежде

не видел ворвавшегося в покои своего замка человека, и никто еще не успел доложить

ему о прибытии незнакомца. В любое другое время, и при любых других

обстоятельствах, Готфрид, наверное, приказал _______бы схватить наглеца немедленно и

запереть в подземелье замка, но сейчас он не мог этого сделать, ибо что-то внутри,

что-то очень сильное и повелительное, заставляло доверять этому человеку и

подчиняться ему безоговорочно. Странная робость охватила герцога. Готфрид в тот

момент почувствовал за этим человеком такую великую власть, перед которой его

герцогская корона вдруг показалась ему смехотворной игрушкой.

— Выйдите все. Время дорого. — Проговорил герцог, повторяя слова

странника, и сам первым направился к выходу.

— Нет. Ты один должен остаться. Только ты один. — Тихо, но твердо сказал

странник, положа герцогу на плечо руку. И от руки пилигрима шло необычное

сильное тепло, наполняя тело герцога удивительной легкостью.

Тогда герцог впервые заглянул этому человеку в глаза, и ему показалось, что

глаза странника из своей глубины излучают теплый огонь, на который хотелось

смотреть и смотреть. Взгляд этих глаз завораживал, словно приковывая к себе. Как

будто две широкие дороги, сходясь в одну, уходили куда-то вдаль сквозь голубые

глаза монаха. И, странное дело, там, в глубине глаз странника, Готфрид увидел себя

самого, исхудавшего, оборванного, в одном лишь, забрызганном кровью, исподнем,

бредущего босиком на фоне странных зданий неизвестного города с безумным

выражением глаз и с окровавленным мечом в руке. Видение было необычайно четким

и поглотило Готфрида целиком, так, что все мысли его остановились. Ибо в тот

момент он почему-то точно знал, что видит свое будущее. Ему казалось, что

несколько минут он простоял как вкопанный, сосредоточившись на открывшемся ему

видении, не в силах сдвинуться с места. Он даже не заметил, как все люди, бывшие в

зале, покинули помещение, и как он сам, вместе с пилигримом, прошел в соседнюю

комнату и оказался за драпировками перед постелью Иды Бульонской.

Накрытая теплыми меховыми пледами, умирающая лежала на спине неподвижно,

лишь хриплое прерывистое дыхание говорило о том, что эта женщина все еще жива.

Ее лицо, когда-то красивое, теперь более всего напоминало желтый восковой слепок.

— Встань в головах своей матери и проси Господа о помощи. — Властно

сказал монах.

— Я давно потерял веру в него. — Тихо произнес герцог.

— Тогда призови на помощь всю свою любовь к матери. Думай о ней и не

мешай мне.

От этого целителя, завораживающего взглядом, Готфрид ожидал сейчас любых

способов лечения, каких угодно чудодейственных пиявок, трав, микстур и мазей, но

то, что произошло, в ожидания герцога никак не укладывалось. Незнакомец вплотную

приблизился к постели больной и, вытянувшись во весь свой высокий рост,

распростер над ней руки ладонями вниз. Сначала он как бы ощупывал что-то в

воздухе, а затем, закатив глаза, запел странную молитву на неизвестном языке. В

молитве этой преобладал звук «О», переходящий в звук «М». Никогда прежде герцог

не слышал подобного пения. Целитель пел молитву таким низким гортанным голосом,

и такой мощью был наполнен этот голос, что задрожал весь воздух в комнате, мало

того, явственно задрожали все камни стен, пола и потолка. Готфриду, человеку вовсе

не робкому, не однажды уже смотревшему прямо в глаза смерти, стало страшно, и

возникло сильнейшее желание выбежать из спальни, но, непрерывно думая о матери,

и всей душой желая ей исцеления, он преодолел свой страх и продолжал наблюдать за

действиями пилигрима. Тот, между тем, повернул ладони вверх и, о чудо, с

закопченных камней арочного потолка в руки монаху потекли струйки золотистого

света. Крохотные язычки золотистого пламени выходили из камня и накапливались в

воздухе между руками странника, свиваясь в ослепительно яркий клубок золотого

огня. И вид этого огненного сгустка, висящего без опоры, поражал герцога. Монах

продолжал петь свою молитву, и камни башни по-прежнему дрожали, а сгусток

пламени все увеличивался. Наконец, странник напрягся, и, казалось, тело его

натянулось как струна: тронь и зазвенит. В этот момент он больше напоминал

каменную статую, нежели человека. Но вот, пилигрим повернул ладони навстречу

друг другу, и огненный шар между его руками начал вращаться и засветился

настолько ослепительно, что герцог невольно зажмурил глаза. Но, к удивлению

Готфрида, он и закрытыми глазами продолжал так же явственно видеть

происходящее. Невероятный золотой свет слепил его мозг, прожигая, казалось, все его

существо насквозь. Огненный шар в руках монаха теперь вращался так стремительно,

что превратился в вихрь пламени. Внезапно странник прекратил петь свою,

сотрясающую стены, молитву, и повернул ладони вниз. И Готфрид увидел, как

огненный вихрь устремился вниз и вошел в тело его матери. Страшная судорога

исказила ее лицо, все члены ее задергались, и герцогу показалось, что она умирает в

ужасной агонии. Но тут герцог заметил, как черная текучая тень вытекла из-под

больной на пол и быстро исчезала в щелях между каменных плит пола. Затем волны

золотого света пробежали по телу его матери, и она затихла, а дыхание ее сделалось

ровным. Волшебный свет погас, и в комнате снова наступил полумрак, рассеиваемый