Операция «Наследник», или К месту службы в кандалах - Светозар Чернов

— Кто за нами гонится, Артемий Иванович? — переводя дух, спросила кухарка.

— Жид проклятый! И не отстанет, анафема! Как он нас в такой толкотне находит!

— Да вы бы колокольчик придержали! — отдуваясь, посоветовала Февронья.

— Вот зараза! — в сердцах выкрикнул Артемий Иванович и сорвал колокольчик с шеи, порвав черный шелковый шнурок.

— Куда прешь, жидовская морда! — раздался где-то совсем неподалеку злобный крик и Артемий Иванович в панике огляделся.

Императорский кортеж уже пересек Самсониевский канал и приближался к фонтану Ева.

— Господин Гурин, вы сегодня на празднике по службе или сами по себе, гуляете? — окликнул Владимирова знакомый голос и Артемий Иванович, обернувшись, увидел сладко улыбающегося Стельмаха.

— Вот, держите, — Владимиров сунул надворному советнику колокольчик и добавил: — Как увидите государя, звоните изо всех сил. Хавронья, за мной!

И побежал прочь в сторону моря, волоча даму за собой, чтобы добраться до берега, где в толпе терпеливо ожидавших фейерверка было бы легче скрыться.

— Я Февронья! — успела крикнуть она, прежде чем они врезались в толпу и были накрыты накатившимся сзади ревом «ура!», в котором ясно был слышен лихорадочный звон колокольчика.

Вскоре они застряли, не в силах сдвинуться ни на шаг, зажатые со всех сторон людьми. Артемий Иванович пытался толкаться, но был выдавлен наверх, так что его ноги перестали касаться земли, и тем был лишен всякой возможности к активным действиям. Зато, оказавшись на голову выше всей окружавшей его публики, он получил прекрасную возможность для созерцания. Ему было видно, как императорский кортеж, состоявший из запряженного цугом, на французский манер, четверкой белых лошадей шарабана, с жокеями и форейторами, в котором ехал сам император с женой и детьми, и трех открытых фаэтонов, забитых под завязку великими князьями и княгинями, проследовал вокруг Марли и направился к Эрмитажу. Впереди конвойные казаки и дворцовая полиция вежливо, одними только нагайками и саблями плашмя, расчищали ему дорогу.

С императорского кортежа Артемий Иванович перевел взгляд на Стельмаха, которого легко было найти по звуку колокольчика. Стельмах бился в руках двух здоровых агентов, знакомых Владимирову по обществу хорового пения, отчего колокольчик жалобно звякал при каждой попытке надворного советника высвободиться из схвативших его рук. В двух шагах от Стельмаха Владимиров увидел обескураженного Ландезена-Гартинга, переводившего недоуменный взгляд с ничего не понимавшего надворного советника на торчавшего над толпой, словно пень на болоте, Артемия Ивановича.

Артемий Иванович понял, что ему надо тикать. Он засучил ножками и был тотчас допущен к земной тверди, по которой понесся, сломя голову, к Самсонову каналу, разбрасывая всех вокруг.

— А меня! А меня! — завизжала Февронья и бросилась за ним.

Они кричала, не на секунду не умолкая, и послужила Гартингу прекрасной заменой колокольчика, поэтому он, оставив в покое Стельмаха, побежал на крик.

У фигурного мостика через Самсонов канал, шедший от Большого дворца к военной пристани, дело опять застопорилось из-за наплыва толпы, которая любовалась видом самого Самсона и спускавшихся от Дворца каскадов с золотыми статуями, отражавших бесчисленные, светившиеся под ними в углублениях, разноцветные огни. Артемию Ивановичу захотелось, чтобы вся иллюминация вдруг разом бы погасла, но вместо этого и величественные лестницы, и изумрудные газоны светились тысячами огней. Чуть не на каждом дереве, едва ли не под каждым цветком на клумбе горели разноцветные огоньки или шкалики. У пристани канал заканчивался колоссальным, в хороший пятиэтажный дом, щитом в виде звезды из серебряных лучей, в центре которого, оттеняемые снопами электрического света, выделялись огненные вензеля Их Императорских величеств. Огромные ленты вокруг фонтанов и по карнизам златоглавых восточных павильонов и клумб цветов делали картину настолько чарующей, что от нее трудно было оторвать взор. Но Артемию Ивановичу было не до красоты — он спасал свою шкуру. Его даже не взволновал, как это всегда бывало прежде, позолоченный Геракл с дубиной и в шкуре Немейского, или, как всегда объяснял своим барышням Владимиров, немецкого льва, на которого, по их льстивым уверениям, он был очень похож.

— Я здесь, Артемий Иванович! — прокричала Владимирову прямо на ухо Февронья, но он тотчас зажал ей рот рукой и потащил через газон к Морской аллее, по которой надеялся перебраться через канал. Когда они оказались на другой стороне, он отнял руку и кухарка опять закричала:

— Да что вы себе позволяете! Я вас не буду кормить!

Однако нескольких минут тишины, предшествовавшей этому моменту, Владимирову хватило, чтобы окончательно оторваться от Ландезена-Гартинга.

Вдоль Морской аллеи и на берегу вокруг Монплезира было так много народу, что, казалось невозможным вздохнуть, а не то, что протиснуться вперед через толпу, которая здесь была более пестрая, чем где-либо. Все валуны на берегу были усеяны народом. Некоторые влезали на деревья, чтобы лучше видеть. Здесь перепутались все, без различия возраста, состояния и положения, здесь не обращалось внимания на соседей, так как оно все было обращено на темный фон моря, в сторону Петергофского рейда, откуда с плашкоутов вскоре должен был быть пущен фейерверк. Здесь в толпе чухонцев стояли нарядные дамы, а там среди блестящих мундиров красовались крестьянки из окрестных деревень в их пестрых нарядах.

Монплезир и императорская купальня были красиво убраны разноцветными шкаликами и фонариками и представлялись настоящим огненным царством; разнообразие, причудливость, красота и изящество иллюминации которого очаровывали всех. Даже Февронья перестала голосить и не обиделась на Артемия Ивановича, когда он назвал ее в очередной раз Хавроньюшкой и поднес сорванную прямо тут же, на клумбе перед Монплезиром, розу.

Внезапно раздались окрики конвойных казаков, толпа подалась назад и Артемий Иванович, упиравшийся спиной в дерево и потому не унесенный назад вместе с остальными, оказался в первых рядах любопытствующей публики. Бородатый казак, в котором Владимиров узнал Стопроценко, замахнулся было нагайкой, но потом, в свою очередь узнав Артемия Ивановича, подмигнул ему и проехал дальше, заставляя свою лошадь грудью отодвигать людей подальше от аллеи. Кухарка была унесена прочь и Владимиров смог полностью отдаться охватившему его чувству. Завидев императорский кортеж, он первым крикнул «Ура!» и даже подкинул в воздух котелок, который был тотчас куда-то унесен ветром.

Выбравшись из экипажей прямо перед глазами Владимирова, так близко, что он казалось, мог дотянуться до них рукой, величества и высочества с громким гомоном пошли к Ассамблейному залу — одному из трех одноэтажных флигелей, примыкавших к Монплезиру с востока, где им был накрыт чай. За сегодняшний день Артемий Иванович так сроднился с императорской семьей, что уже чувствовал себя полноправным ее членом, и был ужасно удивлен, когда, двинувшись за ними следом, был схвачен еще более изумленным Стопроценко за шиворот.

Приглашенные к чаю сенаторы и министры в расшитых золотом мундирах обошли Артемия Ивановича и тоже направились к Ассамблейной зале. Артемий Иванович успел заметить скромную фигурку Черевина, которого даже высокая мерлушковая папаха свитского генерала не делала выше.

— Если я тебя еще раз увижу, Сибирью не отделаешься, — бросил он на ходу все еще болтавшемуся на руке Стопроценко Владимирову.

Когда спустя полчаса императорское семейство и приглашенные лица покинули павильон, Артемия Ивановича в Нижнем саду уже не было. Его больше не интересовали ни фейерверк, когда в десять часов на море плашкоуты закутались в плотный белесый дым, со свистом посылая в воздух модскюгели, которые взрывались в ночном небе разноцветными огнями, ни то, что, как потом оказалось, фейерверк этот отсырел и прошел не вполне удачно: некоторые части его были пропущены, а конец вовсе отменен. Он в это время прятался в дровяном сарая надворного советника Стельмаха, баррикадируя все входы в сарай горами березовых чурок. Последние слова Черевина привели его в такой ужас, что он даже забыл про обиду, причиненную ему царской челядью, не допустившей его к долгожданному разговору с обожаемым монархом. 

Глава 7. Наводнение

27 августа, среда

До самого своего дня рождения, целых три недели после Петергофского праздника, Артемий Иванович не мог забыть угроз Черевина и отказывался днем покидать дровяной сарай. Поэтому Февронье приходилось кормить его по ночам, когда Артемий Иванович разбирал баррикады, чтобы посетить отхожее место и ознакомиться там с газетными сообщениями о происходящем в мире. Такая его стойкость покорила даже Стельмаха, который первое время тоже не выходил из дома, после того как побывал с колокольчиком в Придворном госпитале и там ему поставили диагноз временного помрачения рассудка. Но дома он смог просидеть только полторы недели. И когда Февронья сообщила хозяину, что их странному постояльцу исполняется тридцать шесть лет, устроил в честь Артемия Ивановича скромный ужин и даже разрешил ему ночевать в доме, на железной пружинной кровати без матраца в освободившейся кладовке.