Что необходимо знать о Михаиле Булгакове - Дмитрий Евгеньевич Галковский

они получили в виде косвенных преференций от популярности: блага по линии писательских организаций, зарубежные командировки, интервью, выгодную работу, привилегии в публикации собственных скромных сочинений.

От Булгакова они держались на некоторой дистанции, но поддерживали дружеские отношения. Это говорит об отсутствии взаимных претензий. Характерно, что в романах описывается масса знакомых Булгакова, Ильфа и Петрова, но самой тройки нет. Есть Валентин Катаев (инженер Брунс).

(Правда Булгаков на самом деле присутствует — и в «Двенадцати стульях» и в «Золотом теленке». Но об этом в следующем посте.)

Давно замечено, что в «Двенадцати стульях» есть масса заимствований из булгаковских произведений, фактически на уровне плагиата. Аметистов и Обольянинов из «Зойкиной квартиры» это Бендер и Воробьянинов. Приведу всего один убийственный пример. Аметистов мечтает эмигрировать из СССР, его присказкой становятся мечты о жизни в Ницце:

«Ах, Ницца, Ницца, когда же я тебя увижу? Лазурное море, и я на берегу его в белых брюках!»

Или:

«Моя мечта уехать с любимой женщиной в Ниццу, туда, где цветут рододендроны…

В «Двенадцати стульях» Ницца превратилась в Рио-де-Жанейро и понятно почему. Ницца была модным русским курортом, а после революции одним из центров эмиграции. Образ Бендера подчёркнуто аполитичен, поэтому белоэмигрантская Ницца заменена на довольно бессмысленное, но зато политически нейтральное Рио-де-Жанейро.

Сторонники официальной версии объясняют сходство романов Ильфа и Петрова с произведениями Булгакова самыми разными причинами. Но советские литературоведы таким образом опять не видят за деревьями леса.

Булгаков был писателем, крайне щепетильно относящимся к авторским правам. Например, он разорвал отношения с братом-эмигрантом, когда узнал, что тот на некоторое время задержал денежный перевод части заграничного гонорара. Плагиаторы Ильф и Петров стали бы для Булгакова не только предметом едких насмешек, но и личными врагами.

Верно и другое. Любые формы шантажа, вымогательства рукописи, грубого вмешательства в авторский замысел вызвали бы со стороны Булгакова бойкот. Он мог бы пойти на то, чтобы в принудительном порядке написать для других людей текст. Например, чтобы сохранить свободу себе и своим близким. Но поддерживать затем с шантажистами добрососедские отношения — никогда.

Очевидно, инициатива публикации исходила от самого Булгакова, и Михаил Афанасьевич очень тщательно выбрал компаньонов для своей вынужденной литературной мистификации. Он мог дать свою вещь только людям, которых считал людьми своего круга — по образованию и степени порядочности. Человек, который ставил свою подпись под вещью Булгакова должен был безусловно понимать, что делает и зачем, и при этом не потерять лица.

Катаев для Булгакова был менеджером, его брат — ширмой для участия в деле. Очевидно единственным человеком, который в данной ситуации для Булгакова являлся полноценным компаньоном, являлся Ильф.

Иван Илья Арнольдович с точки зрения Булгакова был остроумным человеком его круга, не лишенным литературных способностей, и одновременно человеком, по расовым соображениям приемлемым для советских властей.

В этом и таится разгадка фрагментов из ильфовских записных книжек. Булгакову нужен был человек, понимающий в тексте то, что он должен был понимать, и способный установить с этим текстом содержательный диалог. То есть способный принять ХОТЬ КАКОЕ-ТО самолюбия ситуацию.

И наконец, последнее — в виде цветов на могилу авторства Ильфа и Петрова. Общительный и веселый Булгаков, прочитав «Двенадцать стульев», а потом и «Золотого теленка» хохотал бы до упаду, засыпал авторов письмами и комплиментами, постоянно говорил бы о содержании книг и т. д. Если бы его что-то в романах не устроило — реакция была бы ещё более бурной. Булгаков был великим сатириком и не мог не оставить без внимания единственные по настоящему смешные книги России 20-30-х годов. Однако он эти книги не заметил. Набоков из своей эмиграции заметил. А Булгаков из Москвы — нет.

ЧТО НЕОБХОДИМО ЗНАТЬ О МИХАИЛЕ БУЛГАКОВЕ — 6

XX

В 90-е годы по московскому метро ходили попрошайки и заученно гундосили один и тот же текст: «сами мы не местные, отстали от поезда, поможите на билет кто сколько может». «Поможите» было бесконечно тиражируемым сбоем в программе. Кто-то написал текст с ошибкой, а «сами мы не местные», входившие в единую организацию жуликов, русский знали плохо и решили, что так и надо.

Советский человек имеет представление о дореволюционной России примерно такое же, как «мигранты» 90-х, а поскольку его окормляют тоже из единого центра, он так же бездумно тиражирует написанную ему чушь. Уже несколько десятилетий советские инженеры ходят по бесконечному метро

В озвучиваемом несмышленышами тексте везде присутствует маркер идиотизма «поможите», в данном случае это слово «турецкоподданый».

Им кто-то сказал, что одесские евреи до революции часто оформляли турецкое гражданство, чтобы иметь налоговые и визовые льготы, а также не служить в российской армии. Поэтому слова Бендера «мой папа турецкоподданный» означают, что главный герой романов еврей.

Подобная тема имела место, но турецкое подданство оформляли не только евреи, но и греки, армяне, болгары и другие жители русского Причерноморья. В этом контексте «турецкоподданный» синоним слова «экстерриториальный», чем и хвастался Бендер. Ничего специфически еврейского в его образе нет.

Это авантюрист, человек без прошлого. Всё что мы знаем о нём, мы знаем с его слов. Весьма вероятно, он говорит правду или часть правды. А может и врёт — нагло или отшучиваясь. А что, кстати, Бендер говорит о себе?

В «12 стульях» он аттестует себя так:

«Остап-Сулейман-Берта-Мария Бендер-бей, отец был турецко-подданный и умер, не оставив сыну своему Остап-Сулейману ни малейшего наследства. Мать была графиней и жила нетрудовыми доходами».

В «Золотом Теленке» титулование Бендера несколько иное. Это «Остап Ибрагимович Бендер-Задунайский».

Остап Ибрагимович шутливо стращает Корейко:

«Не оскорбляйте меня, — кротко сказал Бендер, — я сын турецко-подданного и, следовательно, потомок янычаров. Я вас не пощажу, если вы будете меня обижать. Янычары не знают жалости ни к женщинам, ни к детям, ни к подпольным советским миллионерам».

В конце, потеряв лицо перед советскими студентами, Бендер пытается объяснить свой миллион: