Далекие журавли - Доминик Иосифович Гольман

— Марш отсюда! Чтоб я вас больше не видел!

Мы не перечим ему. Огибаем последний вагон и идем вдоль состава с другой стороны. Когда поезд медленно трогается, мы вскакиваем на буферы одного из вагонов.

Так это повторяется на многих станциях. Нам все время хочется есть, но кусочек хлеба, положенный матерью в узелок, трогать нельзя. Кто знает, что нам еще предстоит. Ночью начинает моросить дождь. Хорошо, что мать уговорила меня взять с собой одеяло. Вальтер и я сидим на крыше вагона, поджав колени и натянув на голову одеяло — единственную защиту от дождя и холода.

Все эти трудности не мешают мне постоянно думать о Веронике. Она все время стоит перед глазами, ее голос звучит в ушах. Будь я художником, нарисовал бы ее портрет по памяти, а если бы писателем — рассказал бы о Веронике красивыми, возвышенными словами.

Но мне не дано ни того, ни другого. За школьные сочинения в лучшем случае я получал тройку. Возможно, я лишен наблюдательности, иначе почему я не нахожу в ней никаких особых примет. Вероника такая же девушка, как и все остальные. Наверное, поэтому я раньше и не замечал ее, несмотря на то что наши картофельные ряды часто бывали рядом.

Ее короткое, много раз стиранное, выцветшее, неопределенного цвета платье едва прикрывало коленки, она выросла из него, оно было ей явно тесным. Каблуки туфель, так же как и моих сапог, сносились на одну сторону. Красную косынку носит по последней моде — узелком на затылке. Что еще? Каштановые волосы и карие глаза, а на левой щеке — родимое пятнышко.

Как-то принесли на поле воду. Я только что напился и хотел передать кружку другому. Рядом со мной стояли двое парней и девушка. Я зачерпнул полную кружку и подал девушке. И тут заметил на ее щеке мушку. Махнул рукой, чтобы ее согнать. Но мушка и не думала улетать. Тогда попробовал смахнуть ее пальцем. Девушка от души расхохоталась:

— Это же родинка!

Но даже если Вероника ничем, кроме родинки на левой щеке, и не отличается от других, все равно она единственная и неповторимая. Я чувствую это, хотя словами передать не могу.

Оказывается, ничего лишнего я Вальтеру не наобещал. В совхозе начали действительно вместо жмыховых лепешек давать хлеб, а щи варить иногда с мясом. И заработок выше всякого ожидания.

На копке картофеля заняты в основном девушки и женщины. Нам с Вальтером и еще двум парням предложили после работы выходить в ночной дозор, охранять картофель. За это нам полагалась добавка к зарплате. Ружье есть только у сторожа. Мы вооружены толстыми палками. Однако не поздоровится тому воришке, который попадется нам в руки.

К моему горькому разочарованию, Веронику здесь я уже не застал. Ее родители не хотели, чтобы она продолжала работать в совхозе. Об этом мне рассказала ее подружка Оля. Неприятная новость ошеломила меня, все здесь стало мне нелюбо, чуждо, в тягость. Даже с Вальтером не было желания говорить.

Останусь здесь еще на некоторое время, чтобы заработать побольше денег, и займусь поисками. Она живет в деревне Варваровка, в тридцати километрах от железной дороги.

…Наконец мы заканчиваем уборку картофеля. Заработал прилично, более тысячи рублей. Делю деньги на сотенные пачки и, предосторожности ради, зашиваю в нижнее белье. В дороге, среди чужих людей, нужно ко всему быть готовым.

Если мне повезет, завтра буду у Вероники. Тридцать километров это тебе не сто. Шагаю в хорошем темпе — сто двадцать шагов в минуту. До наступления темноты нужно обязательно попасть в Варваровку.

Чтобы как-то скрасить время, свищу или напеваю разные мелодии, все, что придет в голову. При этом ловлю себя на том, что снова и снова возвращаюсь к одной и той же старинной немецкой песне:

Принц и принцесса

Любили друг друга,

Но встретиться вместе

Никак не могли.

Их разделяли

Заросли леса,

Глубокие воды,

Наделы земли.

Все лето эта мелодия преследует меня. Еще до того как познакомился с Вероникой, я услышал, как на прополке картофеля три девушки пели эту песню. Пели они ее на два голоса, один из них звучал приятным сопрано. Казалось, в песню вливается трель соловья. Позже я узнал, что это был голос Вероники. Теперь мне становится ясно, для кого она тогда пела…

Только одну короткую передышку позволил я себе. Вначале надеялся, что меня догонит какая-нибудь телега и подвезет. Но этого не случилось. Однако не беда. Идти оставалось совсем немного. В лучах заходящего солнца уже виднелись золоченые верхушки деревьев, крыши домов. «Конечно, на ночь глядя не стоит расспрашивать жителей села о Веронике», — решаю я. Всегда найдется стог сена, в котором можно хорошо устроиться на ночлег.

Село расположилось на берегу небольшой речушки, вдоль которой тянется единственная длинная, без конца и края, улица. И только изредка встречаются короткие переулки.

…Утром я прежде всего чищу сапоги, одежду, тщательно стряхиваю с нее зацепившиеся соломинки. Мне не хочется выглядеть перед Вероникой каким-то бродягой.

Но постой! Какая досада! Ведь я даже фамилии ее не знаю. И Ольгу не догадался спросить, а она наверняка знает. Что же мне, заходить теперь в каждый двор и заглядывать в лицо каждой девушке? Так и за три дня не управиться. Сегодня воскресенье, а в понедельник утром я должен быть на работе. Придется расспрашивать девчат. На селе все они друг друга знают. Но такое бывает в небольшом селе, а в таком громадном, как это?

Ага, вот идут несколько девушек.

— Вероника? — переспрашивает меня одна из них, курносенькая.

— Да, она примерно одного с вами возраста. На щеке у нее мушка.

— А ты что, девушку или мушку ищешь? — улыбается курносая. Подруги засмеялись. Мне понравилась шутка, и я рассмеялся вместе с ними.

— Ее зовут Вера, — начинаю объяснять я.

— Ах, Вера! Так я знаю ее, — вступает в разговор другая девушка. — Нужно идти прямо до переулка, там увидишь колодец, с правой стороны, на углу, ее дом.

Мчусь как на крыльях, не ожидал, что так быстро достигну своей цели. К счастью, у калитки стоит женщина.

— Вера дома?

— Да, дома. Вера-а-а! — зовет женщина, наверное мать. — Выходи-ка, к тебе кто-то пришел.

Неожиданно чувствую сильное волнение. Сердце начинает бешено стучать. Наконец открывается дверь веранды и на ступенях появляется полная женщина с выпирающими из-под выреза платья грудями. Смотрит на меня жабьими глазами.

— Простите… — лепечу я. — Мне нужна… другая Вера… То есть ее так зовут. А