Двести веков сомнений - Константин Бояндин

Хоть я и устал, но повторные попытки — не все, конечно — для меня оканчивались успешно. У-Цзин повторил другой удар (названия не помню… что-то там про журавлей), и вновь я смог уйти.

— Отлично, — пробормотал монах, и я от души порадовался. До сих пор мне доставались отнюдь не лестные слова, а порой и побои — не сильные, но весьма унизительные. Как такое можно терпеть годами, не понимаю! Есть в этом какой-то великий смысл, но я не пытался его искать, просто терпел. Терпел и вежливо улыбался, как положено. Чего мне это стоило!

— Перерыв, — решил У-Цзин. — Клеммен, я доволен. Второй шаг, пантвар на вашем языке, происходит со всеми, но далеко не всегда — так быстро. Невероятно быстро. Сейчас тебе покажется, что всё удаётся, всё получается. Не поддавайся заблуждению. Все твои удачи — кажущиеся, как и неудачи. Истина — в самом конце, достичь её невозможно.

— Зачем тогда совершенствоваться? — спрашиваю, в полном недоумении.

— Затем, что можно сколь угодно близко подступить к цели.

Некоторое время мы молчали.

— Если это — иллюзия, то что было раньше? — спросил я, наконец.

Монах пожал плечами.

— Тоже иллюзия. Иллюзия того, что ничего не получится. Кажущееся понятным — иллюзорно. Осознай это, станет намного легче. Ты — в начале пути, и кажется, что на следующий шаг не хватит сил.

— Думаете, будет следующий шаг?

— Разумеется, — он ехидно прищурился. — Я показал, что есть цель. Ты уже не сможешь не замечать её.

С этими словами У-Цзин опёрся о посох и, вскарабкавшись по нему, прыгнул вверх с немыслимым боевым кличем. Посох медленно летел, поворачиваясь, а сам монах, описав красивую петлю (в высшей точке она была в три-четыре его роста), приземлился на землю в боевой стойке. Глаза его при этом сверкали так жутко, что я отошёл на шаг. У-Цзин рассмеялся.

— Это демонстрация, Клеммен. Настоящее владение боевыми искусствами есть способ действовать так, чтобы всё выглядело показным, но таковым не являлось.

— Не всё сразу, — взмолился я. — Я не успеваю запоминать!

— Как знаешь, — пожал он плечами. — Не думаю, что будет время всё тщательно обдумать и осознать..

Он стоял, опираясь на посох, и я вспомнил, что и на соревновании он стоял так же — небрежно, словно рассеянно, чуть улыбаясь…

Он стоял, небрежно, словно рассеянно, чуть улыбаясь. Он был третьим настоятелем монастыря и поддерживал традицию, выигрывая все до одного состязания по рукопашному бою. Применять магию здесь запрещено. Восемь судей, что сидели вокруг площадки, следили за соблюдением запрета и горе тому, кто осмелится схитрить.

Сначала У-Цзин исполнил несколько эффектных упражнений из школы боя, которой придерживался сам. Потрясало то, как он умел, становиться стремительным и неудержимым, мгновение назад производя впечатление несобранности и неуклюжести. Клеммен, как ни старался, не мог запомнить момента перехода. У-Цзин просто исчезал в одном месте и появлялся в другом. Переставал быть одним, становился другим. И — бесшумность. Лёгкий скрип посоха, шелест одежд и едва различимый звук подошв, касающихся земли.

Затем У-Цзин пронёсся мимо четырёх толстых досок, пара петель удерживала каждую. Монах словно погладил их — восприятие не позволяло уловить скорость — но доски начали разламываться надвое, падать на землю…

После этого настоятель некоторое время ловил стрелы. Из лука и арбалета. Когда он, стоя спиной к лучникам, сумел поймать две пролетавшие рядом стрелы сразу, аплодисменты и восторженные крики не утихали несколько минут…

На этот раз не было показательных боёв. Клеммен был отчасти разочарован, но…

Гонг возвестил, что состязания ещё не окончены.

— Вот он, — шепнул Д., сощуривая глаза. — Я уж начал думать, что он не появится.

На площадке появился человек, с яркой раскраской на лице и руках, одетый лишь в короткую юбочку из стеблей тростника. На вид ему было лет сорок; выражение лица — непроницаемое.

— Таннуара, — пояснил Д. — Один из лучших бойцов нашего времени.

— Зельар-Тона?

— Верно. Не отвлекайся, повторять не станет.

Островитянин двигался совсем иначе. Монах казался неуклюжим и медлительным; Таннуара перемещался точными, экономными движениями. Клеммену показалось, что Таннуара стремится тратить как можно меньше сил. Выглядело непривычно, но, как и в случае с монахом, усыпляло бдительность. Походка Таннуары не выдавала в нём бойца. Создавала иллюзию медлительности.

Обязательные упражнения островитянин выполнил безукоризненно. Разница была в способе: он не ловил стрелы, а перерубал тяжёлым длинным ножом. Как и в случае с У-Цзином, казалось, что руки и ноги оказываются в нужных местах мгновенно. А стрелы словно сами уклонялись от встречи с целью — чтобы миг спустя упасть в пыль, распавшись надвое.

Последний, произвольный номер программы…

В дальнем конце площадки для стрельбы расставили десять условных мишеней — имитации человеческих фигур, изображённые на тонких деревянных листах, каждый — укреплён на шесте. Скрытые в траншеях помощники перемещали цели, не позволяли им стоять на месте.

Шесть лучников выстроились двумя косыми линиями.

Таннуара встал между стрелками и мишенями, на груди его теперь были два перекрещенных кожаных ремня. Ручки коротких ножей, уложенных в гнёзда на ремнях, сияли, словно солнце.

Гонг.

Лучники подняли оружие… и Клеммен, похолодев, понял, что подлинной целью является сам Таннуара. Островитянин обратился в вихрь, несущийся над землёй, в лавину, в нечто, что было невозможно удержать. Ножи один за другим устремлялись в сторону движущихся мишеней, а вокруг густо роились стрелы…

Вновь ударил гонг.

В голове и груди каждой мишени торчало по ножу. Площадка была усеяна стрелами, некоторые из которых были перерублены. Выступавший молча поднял руки вверх, несколько раз обернулся, чтобы все поняли — на нём нет ни единой царапинки.

Клеммен понял, что всё это время задерживал дыхание. Аплодисменты долго не затихали.

— Они целились всерьёз? — спросил он хлопающего в ладони Д.

— Разумеется, — удивился тот. — Это испытание, которое воин должен пройти, чтобы доказать, что он равен богам и стихиям, и может править людьми.

— Так он что — вождь?

— Долго объяснять. Нет. Возможный преемник, хотя и это не вполне точно. Потом расскажу.

Состязания на этом закончились. Клеммен тоже поднялся и пошёл в сторону о чём-то беседующего с судьями Чёрточки. Когда мимо монаха прошёл, невозмутимый, сохраняющий молчание Таннуара, У-Цзин обернулся и молча поклонился ему.

Тот поклонился в ответ — сдержанно, но с уважением. И оба разошлись: монах вернулся к судьям, а островитянин (вокруг которого, как заметил юноша, держалось кольцо пустоты — никто не подходил вплотную) продолжил свой путь.